Знатоков геополитики и истории смущает прямолинейная ограниченность такого подхода. Они опасаются того, что, переоценивая способности Соединенных Штатов формировать облик внутренней эволюции России, Америка может без всякой необходимости вовлечь себя во внутрироссийские противоречия, вызвать ответную отрицательную реакцию националистического толка и пренебречь обычными задачами внешней политики. Они поддержали бы такую политику, которая была бы направлена на снижение традиционной российской агрессивности, и по этой причине благоприятно отнеслись бы к оказанию России экономической помощи и осуществлению совместных с Россией проектов по глобальным проблемам. Однако они заявили бы, что Россия, независимо от того, кто ею правит, располагается на территории, которую Хэлфорд Макиндер называл «геополитическим центром», и является наследницей одной из самых могучих имперских традиций[1095]. Даже если заявленные моральные преобразования и должны были бы произойти, пройдет какое-то время, а за этот промежуток Америке следует перестраховаться.
Не стоит Америке также ждать, что результаты ее помощи России будут сопоставимы с результатами от осуществления «плана Маршалла». Западная Европа в период, следовавший непосредственно за окончанием Второй мировой войны, обладала функционирующей рыночной системой, разветвленным бюрократическим аппаратом и демократической традицией в большинстве стран. Западная Европа была привязана к Америке наличием военной и идеологической угрозы со стороны Советского Союза. За щитом Североатлантического альянса экономическая реформа заставила выйти на поверхность подспудную геополитическую реальность; «план Маршалла» позволил Европе вновь обрести традиционную систему внутреннего управления.
В России по окончании холодной войны сопоставимых условий просто не существует. Уменьшение страданий и содействие экономической реформе являются важными инструментами американской внешней политики; они, однако, не подменяют серьезных усилий по сохранению мирового баланса сил применительно к стране с длительной историей экспансионизма.
В момент написания книги обширная Российская империя, создававшаяся на протяжении трех столетий, находится в состоянии распада — почти так же, как это было в период с 1917 по 1923 год, когда она оправилась, не прерывая своего традиционного экспансионистского ритма. Управлять в условиях падения приходящей в упадок империи — это одна из самых трудоемких задач дипломатии. Дипломатия XIX века замедлила процесс развала Оттоманской империи и предотвратила перерождение его во всеобщую войну; дипломатия XX столетия оказалась неспособной сдержать последствия развала Австро-Венгерской империи. Рушащиеся империи создают два типа напряженности: одну вызывают попытки соседей воспользоваться слабостью имперского центра, а другую — попытки самой приходящей в упадок империи восстановить свою власть на периферии.
Оба эти процесса протекают одновременно в государствах — преемниках бывшего Советского Союза. Иран и Турция стремятся повысить свою роль в Среднеазиатских республиках, где население в большинстве своем мусульманское. Но доминирующим геополитическим выпадом стала попытка России восстановить свое преобладание на всех территориях, прежде контролируемых Москвой. Под видом сохранения мира Россия стремится к восстановлению в любой форме русской опеки, а Соединенные Штаты, сосредоточив свое внимание на доброй воле «реформаторского» правительства и не желая заниматься геополитическими вопросами, до сих пор молчаливо с этим соглашаются. Они мало что сделали, чтобы обеспечить республикам-преемникам — за исключением Балтийских государств — международное признание. Визиты в эти страны со стороны высших американских официальных лиц довольно немногочисленны и редки; помощь минимальна. Действия российских войск на их территории или даже просто их присутствие редко оспаривается. Москва рассматривается де-факто как имперский центр, и именно так она сама себя и трактует.
