Странно, но свидетели того, как протекала Мюнхенская конференция, единодушно заявляют, что Гитлер не только не вел себя, как триумфатор, но, напротив, был угрюм и хмур. Он жаждал войны, которую рассматривал как необходимую для реализации собственных амбиций. Возможно, он нуждался в ней и по причинам психологического характера; почти все его публичные высказывания, которые он рассматривал как наиболее важный аспект своей общественной жизни, тем или иным способом увязывались с собственным военным опытом. Несмотря на то, что гитлеровские генералы резко отрицательно относились к войне, причем до такой степени, что даже были готовы запланировать свержение руководителя Германии, если он примет окончательное решение о нападении, Гитлер покинул Мюнхен с ощущением, будто его провели. И, согласно логике свойственного ему извращенного мышления, возможно, был абсолютно прав. Ибо если бы ему удалось устроить войну из-за Чехословакии, сомнительно, чтобы демократические страны охотно пошли на жертвы, необходимые для того, чтобы эту войну выиграть. Повод был бы слишком несовместим с принципом самоопределения, а общественное мнение не было в достаточной степени готово для восприятия вполне вероятных поражений на начальных стадиях войны. Парадоксально, но Мюнхен стал для линейной стратегии Гитлера психологическим тупиком. До этого он всегда мог апеллировать к чувству вины, .имевшемуся у демократических стран в связи с несправедливостями Версаля; потом его единственным оружием стала грубая сила, и существовал предел, далее которого даже те, кто больше всего боялся войны, не могли уступать шантажу и воздерживаться от оказания сопротивления.
В особенности это относилось к Великобритании. Своим поведением в Бад-Годесберге и Мюнхене Гитлер исчерпал последние резервы британской доброй воли. Несмотря на глупое заявление по прибытии в Лондон о том, что он будто бы привез «мир на все времена», Чемберлен был преисполнен решимости никогда более не поддаваться шантажу и запустил в действие внушительную программу перевооружения.
На самом деле поведение Чемберлена во время мюнхенского кризиса было гораздо более сложным, чем это представляется потомкам. Безумно популярный после Мюнхена, он стал затем всегда ассоциироваться с капитуляцией. Демократическое общество никогда не прощает катастрофических поражений, даже если они проистекают вследствие исполнения сиюминутных желаний этого общества. Репутация Чемберлена рухнула, как только стало ясно, что он не обеспечил «мира на все времена». Гитлер вскоре нашел другой предлог для войны, а к тому времени Чемберлену уже было отказано в признательности даже за то, что он стоял у истоков процесса, благодаря которому Великобритания сумела, как единое целое, выстоять в бурю, обладая возрожденными военно-воздушными силами.
Задним числом легче легкого с пренебрежением отзываться о часто наивных заявлениях умиротворителей. И все же большинство из этих людей были люди приличные, искренне пытавшиеся воплотить на деле порожденные вильсоновским идеализмом новые положения, возникшие на фоне всеобщего разочарования традиционной европейской дипломатией, близкой к духовному и физическому истощению. Никогда ранее британский премьер-министр не оправдывал заключенного соглашения такими словами, какими Чемберлен высказывался о Мюнхене, который бы «устранил подозрения и вражду, долгое время отравлявшие воздух»[409], — можно подумать, что внешняя политика является одним из ответвлений психологии. И все же подобные воззрения явились следствием идеалистической попытки перешагнуть через наследие «Realpolitik» и европейской истории посредством апелляции к разуму и справедливости.
Гитлеру не потребовалось длительного срока, чтобы расшатать иллюзии умиротворителей, ускорив тем самым свое неизбежное падение. В марте 1939 года, менее чем через шесть месяцев после Мюнхена, Гитлер оккупировал обрубок, оставшийся от Чехословакии. Чешская ее часть стала германским протекторатом; Словакия превратилась в формально независимое государство, само собой, ставшее немецким сателлитом. Хотя Великобритания и Франция предложили Чехословакии гарантии в Мюнхене, это обещание так и не было — да и не могло быть — официально оформлено.
