Когда Сталин совершил просчет, то случилось это из-за предположения, что его партнеры, как и он, действуют в рамках «Realpolitik», причем столь же хладнокровно. В годы, непосредственно следовавшие за окончанием войны, он явно полагал, что ему либо удастся их запугать, либо, как минимум, дать им ощутить: любая попытка добиться уступок от Советского Союза окажется болезненной и продолжительной. Но он также в своих действиях исходил из того, что, когда настанет время урегулирования. Соединенные Штаты пойдут на это исходя из сложившейся ситуации и предадут забвению происходившее ранее. Сталин, казалось, был убежден, что ему не придется платить за бесцеремонное обращение с демократическими странами.
Все эти предположения оказались в корне неверными. Соединенные Штаты не придерживались принципов «Realpolitik», по крайней мере, в том виде, как их понимал Сталин. Для американских лидеров моральные заповеди были реальностью, а юридические обязательства имели смысл. Сталин, возможно, считал блокаду Берлина способом набрать очки для предстоящих переговоров по Германии, а то и возможностью заставить пойти на такие переговоры. А войну в Корее он, вероятно, рассматривал как проверку границ политики «сдерживания». Но Америка противостояла этим актам агрессии отнюдь не ради защиты сферы государственных интересов; Америка напрягла все свои силы, чтобы выступить против оскорбления, нанесенного универсальному принципу, а не нарушения местного статус-кво.
Точно так же, как в 1945 году, когда Сталин проигнорировал наличие у Америки доброй воли, в 1952 году он недооценил, до какой степени западные страны разочарованы его действиями на протяжении данного отрезка времени. В период с 1945 по 1948 год американские руководители были готовы пойти на урегулирование с Советским Союзом, но не желали и были еще не в состоянии оказывать на Сталина массированное давление. В 1952 году Сталин уже воспринимал давление со стороны Америки как достаточно серьезное, но к этому моменту западные лидеры уже неоднократно убедились в наличии у него заведомо дурных намерений. И потому они воспринимали его шаг, как просто очередной тактический ход в «холодной войне», результат которой — либо победа, либо поражение. Компромисс со Сталиным стал неактуален.
Для сталинского шага трудно было выбрать столь неподходящее время. «Мирная нота» появилась менее чем за восемь месяцев до президентских выборов, в которых Трумэн, то есть лицо, тогда занимавшее эту должность, участия не принимал. Даже если бы случилось совершенно невероятное и Трумэн с Ачесоном оказались бы склонны вести переговоры со Сталиным, у них вряд ли хватило бы времени довести этот процесс до конца.
Для администрации Трумэна «мирная нота» в любом случае предлагала меньше, чем это казалось на первый взгляд. Проблема заключалась не в условиях, которые можно было бы отрегулировать, а в том, каким в рамках этой ноты видится мир. Германии предстояло стать нейтральной, но вооруженной, причем с ее территории в течение года должны были быть выведены иностранные войска. И все же каков был точный смысл этих терминов? Каково должно было быть определение «нейтралитета», и кто будет наблюдать за его соблюдением? Не получит ли Советский Союз постоянного голоса в германских делах, а быть может, и права вето во имя сохранения нейтрального статуса Германии? И в какие места будут выведены иностранные войска? Для западных оккупационных войск ответ был четок и ясен: в Европе не было подходящего для базы географического пункта. В 50-е годы Франция, возможно, и готова была бы принять значительные американские силы, но ненадолго и не без оговорок. Да и американский Конгресс не одобрил бы подобной передислокации в случае образования нейтральной, буферной зоны между советскими и американскими войсками. В то время, как американские солдаты должны будут вернуться в Америку, советские вооруженные силы должны будут отойти всего-навсего к польской границе, то есть на сто миль к востоку. Короче говоря, буквальное воплощение предложения Сталина в жизнь заключалось бы в демонтаже только что возникшего НАТО в обмен на уход советских войск на расстояние всего сто миль.
Если бы даже статья о выводе войск трактовалась бы так, что советские войска обязаны были бы отступить на советскую территорию, возникли бы новые осложнения. Ибо вряд ли любой из режимов стран-сателлитов мог бы выжить, если бы не присутствие советских войск или безусловная возможность советской интервенции в случае восстания. Согласился бы Сталин на запрет введения войск в Восточную. Европу, даже если бы свергалось коммунистическое правительство? В условиях 1952 года ответ на вопрос напрашивался сам собой. Демократические лидеры и представить себе не могли — и были абсолютно правы, — что Сталин, старый большевик, согласится на такое.
