Сталин не желал проверять, соответствует ли его кошмар реальному положению вещей. Как только Сталин оказывался перед лицом возможности возникновения военного конфликта с Америкой, он неизменно шел на попятный. Он сделал это в 1946 году, когда Трумэн потребовал вывода советских войск из Иранского Азербайджана, и он покончил с блокадой Берлина 1948 — 1949 годов прежде, чем она перешла в активные военные действия. Теперь он энергично взялся за ликвидацию конфронтации, которую сам же и породил, подавая сигнал о предстоящей перемене курса при помощи одного из обтекаемых заявлений, на которые он был мастер.
В данном случае Сталин шел исключительно окольным путем, поскольку не хотел давать противнику даже малейшего намека на собственную слабость, в то время как тот ускоренным образом приступал к формированию политики с «позиции силы». Целью его было показать, что он желает избежать конфронтации, но так, чтобы никто не заподозрил, будто он от нее уклоняется. Обоснованием для поведения Сталина явилась точка зрения, высказанная в чисто теоретическом труде, опубликованном за несколько лет до этого экономистом Евгением Варгой[673]. Автор утверждал, что капиталистическая система стабилизируется, и, следовательно, исчезает фактор неизбежности войны внутри этой системы. Если Варга был прав, то стратегия, которой Сталин пользовался начиная с 20-х годов, играя на противоречиях между отдельными капиталистическими странами и натравливая их друг на друга, переставала быть действенной. Капиталисты, весьма далекие от идеи собственных перекрестных войн, вполне способны пойти на объединение против родины социализма, и в пользу такой возможности говорило создание НАТО и японо-американского союза.
Сталин парировал эту аргументацию в тщательно продуманном собственном труде, озаглавленном «Экономические проблемы социализма в СССР» и опубликованном в октябре 1952 года в преддверии предстоящего съезда партии[674]. В этой статье Сталин вновь выдвинул постулаты истинно коммунистической веры, пропагандируемые им в 1934, 1939 и 1946 годах, в том смысле, что капитализм, чуждый стабильности, находится перед лицом все ускоряющегося кризиса:
«Говорят, что противоречия между капитализмом и социализмом сильнее, чем противоречия между капиталистическими странами. Теоретически, конечно, это верно. Это верно не только сейчас, сегодня; это было верно и перед второй мировой войной. И это было более или менее понятно руководителям капиталистических стран. И все же вторая мировая война началась не как война с СССР, а как война между капиталистическими странами»[675].
Как только Сталин вновь пускал по кругу знакомую проповедь неизбежности войны между капиталистами, единоверцы понимали, что он желает их успокоить. Согласно усложненной сталинской аргументации, перспектива конфликта между капиталистами означала, что война между ними и Советским Союзом не является неизбежной. Статья Сталина была, таким образом, инструкцией для советской дипломатии откладывать прямое столкновение до тех пор, пока внутренние конфликты между капиталистами в достаточной степени их не ослабят.
В 1939 году заявление подобного рода явилось сигналом готовности Сталина искать договоренности с Гитлером. Этот анализ, утверждал теперь Сталин в 1952 году, оставался верен и до сих пор, ибо, поскольку война является неотъемлемым свойством капиталистов, они меньше рискуют, воюя друг с другом, чем если вступят в войну с Советским Союзом: «...Если война между капиталистическими странами ставит под вопрос лишь превосходство отдельных капиталистических стран над другими, то война с СССР обязательно должна будет поставить под вопрос само существование капитализма»[676].
Тяжеловесные теоретические построения являлись методом передачи Сталиным утешительных посланий капиталистам, особенно Соединенным Штатам. На деле он заявлял, что капиталистам нечего предпринимать упреждающие военные действия, поскольку Советский Союз не намеревается бросать вызов военного характера:
«...Капиталисты, хотя они и кричат в пропагандистских целях об агрессивности Советского Союза, сами не верят, что он агрессивен, потому что им известно о мирной политике Советского Союза и они знают, что сам он не нападет на капиталистические страны»[677].
Иными словами, капиталистам следует правильно понимать правила игры, которую вел Сталин: он хотел увеличивать советскую мощь и влияние, но готов был остановиться задолго до того, как давление с его стороны способно будет перерасти в войну.
Сталин знал, что для его товарищей такого рода идеологических пророчеств вполне достаточно, но он понимал, что его капиталистическим оппонентам требуется гораздо более солидный улов. Для того, чтобы ослабить напряженность и возродить надежду на возврат к старой игре стравливания капиталистов друг с другом, Москве надо было снять хотя бы часть давления, приведшего к тому, что Сталин называл искусственным чувством единства внутри капиталистического мира.
