В конце концов Гитта Бекеши с большой неохотой согласилась впустить Джэнсона и Джесси в полуразвалившийся дом, в котором жила теперь одна со своим свирепым псом. Собака, похоже, была рада незваным гостям еще меньше: хотя она послушно отошла в сторону, но по ее напряженной позе было видно, что по малейшему сигналу хозяйки псина готова наброситься на них в неистовстве ощетиненной шерсти и лязгающих зубов.
Старая карга увядала вместе с домом, в котором жила. Кожа складками висела на ее лбу, сквозь редеющие волосы просвечивал бледный, сухой череп, жесткие запавшие глаза сверкали из-под отвислых змеиных век. Но если время размягчило то, что было твердым, оно, наоборот, закалило то, что было мягким, заострив высокие скулы, ввалив щеки и превратив рот в тонкую жесткую прорезь.
Это было лицо человека, пережившего много горя.
Из многочисленных статей, переваренных Джэнсоном, он знал, что в 1945 году Петеру Новаку было восемь лет; тогда схлестнувшиеся войска Сталина и Гитлера стерли с лица земли деревню Молнар, где он родился. Жителей в деревне было немного — в начале сороковых их насчитывалось меньше тысячи. Почти все погибли. Сколько бы ни было тогда Гитте Бекеши, могла ли она, пережив такой катаклизм, не сохранить на сердце незаживающие раны?
В большой гостиной в камине лениво горело пламя. На деревянной полке над ним стояла выцветшая фотография в потемневшей серебряной рамке, на которой была изображена красивая молодая женщина. Гитта Бекеши, какой она когда-то была: плотно сбитая девушка-крестьянка, пышущая здоровьем и излучающая что-то еще — хитрую чувственность. Фотография смотрела на них, жестокое напоминание о беспощадности времени.
Джесси подошла к ней.
— Какой же красивой вы были, — просто сказала она.
— Красота может быть проклятием, — проронила старуха. — К счастью, она очень быстро проходит.
Она щелкнула языком, и собака уселась у ее ног. Нагнувшись, старуха потрепала ей бока похожими на когти хищной птицы пальцами.
— Насколько я понимаю, когда-то вы работали в доме графа, — сказал Джэнсон. — Графа Ференци-Новака.
— Я об этом больше не говорю, — кратко ответила она.
Старуха уселась в плетеное кресло-качалку с провалившейся спинкой. Рядом с креслом, прислоненное к стене, словно трость, стояло старое ружье.
— Я живу одна и прошу только о том, чтобы меня оставили
— Подождите — вы сказали «всем, кому это интересно»?
— Не меня, — усмехнулась старуха.
Она умолкла, уставившись прямо перед собой.
— Это каштаны? — спросила Джесси, указывая на вазочку на столике рядом с креслом-качалкой.
Бекеши кивнула.
— Можно попробовать? Я понимаю, что просить невежливо, но вы их только что пожарили, поскольку весь ваш дом пропах каштанами, и у меня слюнки текут.
Взглянув на вазочку, Гитта Бекеши кивнула.
— Они еще горячие, — одобрительно заметила она.
— Я почему-то вспомнила свою бабушку — мы приезжали к ней в гости, и она жарила для нас каштаны... — Джесси улыбнулась воспоминанию. — И тогда обычный день превращался в Рождество. — Очистив каштан, она жадно набросилась на него. — Замечательно. Очень вкусный каштан. Ради него одного стоило ехать пять часов.
Старуха кивнула. Ее поведение заметно смягчилось.
— Если каштаны пережарить, они становятся чересчур сухими.
— А если недожарить, они остаются слишком жесткими, — вставила Джесси. — Это целая наука — как правильно приготовить каштаны.
Лицо старухи расплылось в довольной улыбке.
— Вы угощаете ими всех своих гостей? — спросила Джесси.
— У меня никого не бывает.
— Совсем никого? Не могу в это поверить.
— Бывает, но редко. Очень-очень редко. Джесси кивнула.
— А как вы встречаете чересчур надоедливых?
— Несколько лет назад здесь был один молодой журналист из Англии, — отвернувшись, сказала старуха. — Он задавал так много вопросов. Писал о Венгрии в годы войны и после.
— Правда? — оживился Джэнсон, не спуская с нее глаз. — Мне бы очень хотелось почитать, что он написал.
Старая карга фыркнула.
— Он так ничего и не написал. Всего через два дня после того, как он был здесь, его в Будапеште сбила насмерть машина. Там часто случаются такие аварии, все это говорят.
Казалось, от ее слов в комнате стало холоднее.
— Но у меня остались кое-какие сомнения, — продолжала старуха.
— Он тоже расспрашивал о графе? — подтолкнула ее Джесси.
— Съешьте еще один каштан, — предложила Гитта Бекеши.
— Ой, правда можно? Вы не возражаете?
Старуха довольно кивнула. Помолчав, она сказала:
