— Я до сих пор отчетливо вижу, как он ходил по коридору с зеркалами в шортах, матроске и шапочке. Ему очень нравилось видеть свое отражение в стоящих напротив зеркалах, снова и снова, бесконечно размноженное, становящееся все меньше и меньше. — Она улыбнулась, и ее лицо покрылось мелкой сеткой морщин. — Родители в Петере души не чаяли. Это можно было понять. Он был их единственным ребенком. Роды были тяжелыми, и после них графиня потеряла способность иметь детей. — Старуха находилась в другом месте, в другом мире: если этот мир и был потерян, то только не для нее. — Однажды сразу после обеда он съел булочки, испеченные кухаркой к вечернему чаю, и та его строго отчитала. Так вот, это случайно услышала графиня Иллана. «Никогда больше не смейте так разговаривать с нашим ребенком!» — заявила она. У нее был такой тон — как будто на словах висели
— Должно быть, Петер был для своих родителей всем, — заметила Джесси.
Старуха принялась снова поглаживать собаку.
— Такой замечательный мальчик!
Ее глаза на мгновение озарились, словно она увидела перед собой ребенка, в шортах, матроске и шапочке, разглядывающего свое бесконечно размноженное, уменьшающееся отражение в расположенных друг напротив друга зеркалах.
У нее задрожали веки, и она закрыла лицо рукой, стараясь удержать зрительные образы.
— Лихорадка была ужасной, он метался в кровати, и его рвало. У нас была эпидемия холеры. У него был такой жар, что к нему нельзя было прикоснуться. А потом вдруг стал холодным. Понимаете, я была одной из тех, кто ухаживал за Петером, когда он заболел. — Старуха взяла собаку за морду, словно пытаясь набраться сил у верного животного. — Никогда не забуду то утро — когда я нашла его, совсем холодного, губы бескровные, щеки словно восковые. У меня чуть не разорвалось сердце. Мальчику было всего пять лет. Что может быть ужаснее? Он умер, так и не успев пожить.
Джэнсон ощутил головокружение; у него земля ушла из-под ног.
Однако все описания жизни великого филантропа сходились в том, что Петер Новак, единственный любимый сын Яноша Ференци-Новака, родился в октябре 1937 года и вырос в разоренной войной деревне Молнар. По крайней мере, такова официальная версия.
Но что было на самом деле?
Не вызывало сомнений, что старуха рассказывает все так, как запомнила. Но что это
С нарастающим беспокойством Джэнсон перебирал возможные объяснения, словно тасуя и перетасовывая колоду карт.
Расстегнув сумку, Джесси достала брошюру о жизни Петера Новака и, раскрыв ее на большой цветной фотографии великого гуманиста, показала Гитте Бекеши.
— Взгляните на этого человека. Его зовут Петер Новак. Посмотрев на фотографию, старуха повернулась к Джесси и пожала плечами.
— Я не слежу за событиями в мире. У меня нет телевизора, я не читаю газет. Вы уж меня простите. Но об этом человеке я, кажется, что-то слышала.
— Его зовут так же, как сына графа. Вы уверены, что это не может быть тот же самый человек?
— Петер Новак — у нас в стране имя и фамилия достаточно распространенные, — сказала старуха, снова пожимая плечами. — Разумеется, это не сын графа Ференци-Новака. Мальчик умер в 1942 году, я же вам уже говорила. — Она опять перевела взгляд на фотографию. — К тому же у этого человека глаза карие. — Похоже, это заявление показалось ей слишком очевидным, чтобы распространяться дальше, и все же Бекеши добавила: — А у маленького Петера глаза были голубые, как воды озера Балатон. Голубые, как у его матери.
Не оправившись от потрясения, Джэнсон и Джесси направились назад к своей «Лянчии», до которой было больше мили вверх по склону. Когда дом скрылся в зарослях, они заговорили, медленно, неуверенно, пытаясь разобраться в сгустившейся тайне.
— А что, если речь идет о другом ребенке? — спросила Джесси. — О котором никто не знал, взявшем имя своего брата. Быть может, о близнеце?
— Кажется, старуха уверена, что ребенок был только один. Спрятать второго ребенка от прислуги было бы очень трудно. Разумеется, если граф Ференци-Новак страдал манией преследования, как о нем ходят слухи, можно предположить все, что угодно.
— Но почему? Он ведь не был сумасшедшим?
