Директива Джэнсона полностью

— Это был нашграф. Нельзя было жить в Молнаре и не знать его. Земля, которую ты обрабатывал, принадлежала ему — или когда-то принадлежала ему. Это был один из старейших родов. Граф вел свою родословную от одного из семи племен, из которых в 1000 году родился венгерский народ. Здесь было его родовое поместье, хотя граф много времени проводил в столице. — Старуха подняла к потолку свои маленькие черные глазки. — Говорят, что я старая женщина, живущая в прошлом. Возможно, это и так. Нашей земле выпало много испытаний. Граф Ференци-Новак понимал это лучше других.

— Да? — спросила Джесси.

Старуха молча окинула ее взглядом с ног до головы.

— Не желаете выпить со мной по стаканчику палинки?

— Извините, я за рулем.

Гитта Бекеши обиженно уставилась перед собой каменным взглядом.

Переглянувшись с Джэнсоном, Джесси снова повернулась к ней.

— Ну, только если вы тожевыпьете...

Поднявшись с кресла, старуха нетвердой походкой подошла к буфету со стеклянными дверками. Достав большую банку с бесцветной жидкостью, она плеснула в два граненых стаканчика.

Джесси взяла у нее один. Усевшись в кресло, старуха стала следить, как гостья поднесла стаканчик к губам.

Поперхнувшись, Джесси выплюнула палинку. Это произошло непроизвольно, словно чиханье.

— Бо-оже, извините! — сдавленно вымолвила она.

Старуха хитро усмехнулась.

Джесси никак не могла отдышаться.

— Что это... — ловя ртом воздух, произнесла она, вытирая слезы.

— В наших краях такую делают сами, — объяснила старуха. — Девяносто градусов. Для тебя крепковато?

— Немного, — хрипло подтвердила Джесси. Допив палинку, старуха заметно расслабилась.

— Все это пошло с Трианонского договора, заключенного в 1920 году, и потерянных территорий. Почти три четверти нашей страны мы отдали румынам и югославам. Можете себе представить, что мы тогда пережили?

— Все равно что ампутация руки, — вставил Джэнсон.

— Точно — жуткое ощущение, что часть тебя здесь и в то же время ее нет. «Nem, nem soha!» В те годы это был девиз нации. Он означает: «Нет, нет, никогда!» Это был ответ на вопрос: «Может ли так оставаться и дальше?» Каждый начальник железнодорожной станции высаживал эти слова цветами у себя в садике. Справедливости для Венгрии! Но в мире никто серьезно не воспринимал эту жажду вернуть потерянные территории. Никто, кроме Гитлера. Такое безумие — все равно что кататься верхом на тигре. Правительство в Будапеште пошло на дружбу с этим человеком. Вскоре они очутились у хищного зверя в желудке. За эту ошибку нашей стране пришлось дорого заплатить. Но больше всего страданий выпало на нашу долю...

— Вы были здесь, когда...

— Все дома запылали. Всех, кто здесь жил — чьи предки возделывали эту землю испокон веков, — поднимали с постели, из-за стола, пригоняли с полей. Окружили и под дулами винтовок согнали на замерзшую Тиссу. Лед не выдержал и провалился. Целые семьи шли рука об руку — и вдруг люди тонут, замерзают в ледяной воде. Говорили, треск доносился до самых виноградников. Я тогда была в замке, по нему стреляли из пушек. Мне казалось, стены вот-вот рухнут и раздавят нас. Замок был разрушен почти полностью, но те, кто спрятался в подвале, остались живы. На следующий день, когда войска ушли дальше, я сходила в деревню, где родилась и выросла, где был мой дом, — ничего.

Ее голос понизился до беспощадного шепота.

— Ничего, кроме развалин. Черные угли, обгоревшие печные трубы. Уцелело лишь несколько отдельных домов на склонах окрестных холмов. Но деревни Молнар, пережившей нашествия римлян, татар и турок, больше не было. Не было.

А по реке плыли трупы, словно ледяная крошка. И среди них обнаженные, посиневшие, распухшие тела моих родителей. — Старуха закрыла лицо ладонью. — Когда видишь, что могут сотворить одни люди с другими, становится... становится стыдно за то, что живешь на свете. Американцы молчали.

— А как вы оказались в замке? — наконец спросил Джэнсон.

Старуха улыбнулась воспоминанию.