Но даже будь это плодом повредившегося от близкого взрыва и кровопотери мозга, О’Расс всё равно попытался бы встать и уйти как можно дальше. Потому что независимо от того, сколько он пробыл в отключке, угроза близкого знакомства с птицелюдами его всё равно не прельщала.
Без особой уверенности в том, что в ближайшие минуты не «вытечет» окончательно, О’Расс кое-как поднялся на ноги, вцепившись в бронебойную винтовку побелевшими пальцами. Парень испытывал жуткую слабость, но очень сильно хотел жить, и потому заковылял прочь. Казалось, что с каждым шагом силы покидают его всё стремительнее; шепотки на границе сознания из ненавязчивого следствия контузии превратились в симптом сильнейшей шизофрении, а всполохи в небе полностью заполонили это самое небо, изредка исторгающее из себя нестерпимо яркие, шипящие молнии, окрашивающие стены окопа в самые разные, вызывающие странное чувство цвета.
О’Расс не смог бы сказать, как долго он шёл, но ему самому казалось, что прошло не меньше десятка минут. Уже должны были остаться позади укрепления средней линии, но этого не произошло. Окопы оставались всё такими же прямыми, безликими и пустыми, а гортанные завывания и посвистывания цийенийцев всё приближались и приближались. Это продолжалось до того момента, когда напряжённый до предела мозг не отдал телу команду на остановку, и О’Расс, понимая, что уйти не получилось, начал готовиться к своему последнему бою.
Не то, чтобы он отдавал себе в том отчёт, ведь в голове его царила непонятная пустота, наполненная лишь потусторонним шёпотом, но то, чего он так боялся, прокручивая в голове вновь и вновь в ожидании начала первого и последнего боя, ныне воплощалось в реальность. Парень действовал автоматически, и потому появление в поле зрения птицелюда стало для него полнейшей неожиданностью.
Более, чем двухметровый силуэт спрыгнул в окоп с элегантностью рыси, будто там, наверху, не творился сущий ад бомбометания, артиллерийского обстрела и швального огня десятков пулемётов. О’Расс не поставил бы и одного кредита на своё выживание вне окопа, но цийенийцу это не помешало добраться до столь желанной добычи. Сам имперец был до последнего момента не замечен на фоне грязи, с которой он, изгвазданный по самые уши, слился, и только по этой причине ему удалось выстрелить первым.
Тяжёлая винтовка толкнула плечо, едва то не вывернув, а сам стрелок едва не сполз по стене, в которую уткнулся плечом. Всё-таки стрельбы в учебке, когда ты свеж и полон сил, имели мало общего с реальностью, когда неизвестно, сколько крови потеряно, а в мозгу творится чёрт пойми что. Но вопреки всем этим факторам О’Расс не без удивления проводил взглядом отлетевшего назад великана, выпустившего из рук чудовищный гибрид ружья и копья. Грудную пластину брони птицелюда смяло, точно фольгу, а поток вытекающей из гуманоида крови не оставлял иных вариантов: выстрел оказался смертельным.
Слегка омрачало успех то, что от смерти таким образом не убежишь, да и один-единственный боевой дроид поразил полсотни птицелюдов тем же оружием всего лишь за четверть часа, но О’Расс на удивление легко избавился от этих мыслей. Тем более, что спустя жалкий десяток секунд в окопе объявился ещё один птицелюд. И ещё один. И ещё…
Только второго, — первого в этой волне, — удалось подстрелить, воспользовавшись эффектом неожиданности. После же его самопальное укрытие подверглось жесточайшему обстрелу пуль, калибр которых сделал бы честь иным пушкам на бронетехнике. Выбитый с обратной стороны какого-то ящика осколок вспорол бок имперца, а неловкая попытка высунуться привела к тому, что тяжёлая винтовка превратилась в мусор, вылетевший из рук вместе с парой вывернувшихся под невозможными углами пальцев.
Мыслей у умирающего солдата не было. Только ярчайшие вспышки в небе, истовое желание забрать с собой хоть сколько-то врагов и вопрошающий, становящийся с каждым мигом всё более громким и отчётливым шёпот:
«Что ты готов отдать?».
«Всё».
Вспышка потустороннего пурпура — и окоп утонул в шипящих, испаряющих плоть и металл молниях, взявших начало в теле имперского солдата. Он пострадал первым: осыпалось пеплом снаряжение, сгорела кожа, заискрилась и истлела плоть, распались на части кости… лишь торжествующий взгляд двух медленно растворяющихся в буйстве Эфира человеческих глаз провисел в воздухе ещё несколько секунд, пока последний штурмовик из ворвавшегося в окопы отделения не был сожжён дотла.
Секунда затишья — и в оставшийся от имперца пепел ударила пурпурная молния, в ярком свете которой на стенах окопа отразились искажённые муками лица…
