А вот по возвращению я понял, от чего Григорий Константинович был так хмур перед моим отпуском.
— Меня переводят? — мои брови удивленно поползли вверх, когда Орджоникидзе сказал мне об этом.
— Увы, — расстроенно развел он руками. — Сам не рад.
— Но почему?
— Бюрократия, — вздохнул мужчина и сел на стул для посетителей. — Сам удивлен, как раньше тебя не перевели.
— А должны были?
— Ты ведь пропагандой на международном уровне занимаешься. А я промышленностью заведую. Совсем разные сферы, не считаешь? — усмехнулся он.
— Но ведь раньше никого это не смущало.
— Думаю, Жданов постарался, — снова вздохнул Григорий Константинович. — Видимо надеялся, что тебя под его крыло переведут. Уж очень сильно ты его тогда задел, когда под себя подмял агитационный фронт в Испании. Да и еще один момент был, почему раньше не делали…
— Какой? — выждав несколько секунд и не дождавшись ответа, спросил я.
— Решение Кобы, — поднял он взгляд вверх. — Это я у него ведь тебя «выпросил». Как раз чтобы с ним отношения наладить, — стал тот делиться откровениями. — Но на что именно тебя поставить — сразу не решил. Хотел посмотреть, какую ты сам инициативу проявишь. А ты не в промышленность пошел, а в агитацию. Но я тебя тогда осаживать не стал. Уже не раз замечал, что когда ты свои идеи воплощаешь в жизнь, они эффект больший дают, чем по указке «сверху». А там и Кобу уговорил пока тебя не переводить — Жданов сразу свое отношение к тебе показал, вот и был у меня аргумент — «сожрет» он тебя и толку не будет.
— А сейчас что поменялось?
— Да кто же знает, о чем Коба думает, — пожал плечами Орджоникидзе. — Но ты в любом случае не под начало Жданова попадешь — это я выяснил точно.
Решение о переводе было подписано в секретариате ЦК, и там говорилось лишь о том, что я выхожу из подчинения наркомата тяжелой промышленности. Кто будет моим новым начальником, и в какой структуре я буду числиться — ничего. Отсюда и мое неведение.
Все прояснилось на очередном собрании нашей «могучей кучки» — своеобразного совета стихийно сформировавшегося при работе над испанскими событиями.
— Товарищи, — начал Сталин, когда мы все разместились в его кабинете, — у нас небольшие кадровые перестановки. С этого дня товарищ Огнев выводится из подчинения товарища Орджоникидзе и возглавит Информбюро ЦК, сменив на этом посту товарища Сафонова.
Новость для меня стала оглушительной. Под началом Григория Константиновича я расслабился — ведь отвечать приходилось лишь за собственные действия. А тут — целое бюро, с которым до этого я просто сотрудничал, но не нес ответственности за людей, которые там работают. С одной стороны — это ресурс. Я смогу доверить оформление своих мыслей другим людям, накидывать лишь идеи и контролировать их воплощение, а не делать все самостоятельно. С другой — бюрократия в виде отчетности, которая мне надоела еще на посту директора, вновь нагнала меня.
— Кхм, — прокашлялся Жданов. — Можно узнать, с чем связано это событие? — покосился он на меня.
— Товарищ Огнев на деле доказал, что способен вести внешнюю идеологическую борьбу с противником, — спокойно ответил Сталин. — И уже на руководящих постах проявил себя блестяще. Его назначение позволит усилить нашу внешнеполитическую борьбу за умы рабочих и крестьян других стран.
Больше вопросов не было. Дальше уже пошла «текучка» — обсуждение произошедших событий и наши ответные действия.
Из нового для меня было сообщение о том, что Германия «додавила» Чехословакию при поддержке Англии и США и приросла все же Судетской областью. И тут же активизировалась Польша, требуя и себе часть «исконных территорий». Причем все складывалось так, что они ее получат. Уж очень слаба оказалась власть в разношерстной республике.
— Нами замечена подозрительная активность германцев возле французской границы, — докладывал Берия. — Планы по атаке на эту страну не отменены. Есть высокая вероятность, что в ближайшем времени Рейхстаг не удержится и «возьмет на зуб» наших союзников.
— А что думает Блюм? — выпустив струю дыма, спросил Сталин.
— Он собирается перебросить часть войск с границы на помощь своему иностранному легиону. План назван «молот и наковальня». Отозванные войска должны ударить с севера, тогда как легионеры подпирают итальянцев с юга. Атака с двух сторон должна по замыслу французов растереть войска Муссолини в пыль.
— У них получится? — вскинул бровь Сталин.
— Если никто не помешает, шансы велики.
— Значит, в этот момент наиболее высока опасность атаки германцев? — тут же заметил самый большой риск Вождь.
— Именно. Мы через наших дипломатов передали наши опасения, но во Франции требуют побед. Народ не понимает, почему столько войск стоят на границе и никак не задействуются в помощи дружественному режиму в Испании.
— Так уж и не понимает? — хмыкнул Сталин.
— Эту мысль в их обществе активно «подогревают», — заметил Лаврентий Павлович.
Сталин покосился тут же на меня.
— Опасность снятия войск с границы Рейха неоднократно доносилась через агитационные материалы, — среагировал я на его взгляд. — И только это, пожалуй, еще удерживает французов.
