Обстановка складывается для меня все более и более неблагоприятно. Горькая наука. Пассивному началу, хотя бы и из добрых побуждений, не место в политике.
Уже неделя, как живу в Камакуре. Поселился в японской гостинице, это предохраняет от непрерывных, порой скучных, визитов. После токийского комфорта здесь довольно упрощенная обстановка, к которой мало приспособлен европеец.
Позавчера видел только что прибывшего с юга России генерала Сычева236. Встретились в «Гранд-отеле». С. совершенно англизировался, прибыл на английском пароходе «Empress of Russia». Едет с большой помпой, как посол атамана Донского казачьего войска, к Колчаку. Все заботы за счет англичан.
Собственные дела южан, по рассказу С., не особенно блестящи. После падения Скоропадского пал и властитель Дона атаман Краснов237, тоже мечтавший о въезде в Москву с колокольным звоном. В действительности Краснову пришлось покинуть Дон.
У Деникина страшная непримиримость ко всему, что не с ним, вернее, у группы генерала А.М. Драгомирова238, который у Деникина чем-то вроде премьера. Там же и остатки «Национального центра».
Ко мне на юге отношение скорее недоброжелательное: «связался с социалистами» Эта не особенно глубокая расценка обстановки, видимо, разделяется и кадетами239. Там все их верхи во главе с П.Н. Милюковым, графиней Паниной и др. По мнению знакомых кадетов, я привязал «труп к ногам». Все это – намеки на Учредительное собрание240. Непримиримость, страх за чистоту своих риз, преувеличение собственных сил и значения – старая, вредная и особенно упорная болезнь антисоветских группировок.
Ведь не растет Деникин, не обрастает народным телом его армия, причина какая-то есть, и она ясна всем, кто не закрывает глаза на действительность. Мне невольно вспомнились уверения омских политических авгуров, что Сибирь потеряла значение, что теперь все на юге, и Деникин через две-три недели будет в Москве. Прошло более полугода, и вместо Москвы юг ищет опоры в Сибири, откуда омские трубадуры тоже очень скоро надеются побывать в Кремле и все непременно хотят войти первыми. Особенным зудом в этом отношении одержимы молодые капитаны Генерального штаба и сухопутные лейтенанты несуществующего флота, собравшиеся в степном Омске241.
Сычев тоже заражен верой в быстрый победоносный поход на Москву. Он в восторге от поездки, повел нас к себе на корабль. На улице лил дождь, мы мокрые попали прямо на танцы. Какие-то англичане и американцы уныло изображали неизменный фокстрот. Пароход – город. Масса комфорта242.
С. привез первую весточку от семьи, положение ее тяжелое. В пятницу С. едет в Омск.
Изоляция в японской гостинице, куда надо проникать предварительно снявши обувь и сидеть на полу, не спасла меня от гостей. Сегодня целое нашествие. Долго сидели Курбатов и генерал Потапов, последний с пеной у рта доказывал неизбежность гибели Колчака. Я защищал Омск, но без успеха.
Опять гости. Приезжал А.Н. Яковлев, делал с меня набросок. Курбатов рассказывал о своей поездке в Омск, где его не арестовали только благодаря заступничеству иностранцев. У него большое озлобление по адресу Колчака, которого он раньше бережно отделял от группы окружавших его лиц243. Придает преувеличенное значение Семенову.
Меня, по его словам, упрекают в Омске, главным образом, за выдвижение «всероссийской идеи» и, конечно, за «социалистов»244.
Установилась чудесная погода. Море очаровательно. Утром много гулял с Э. Он очень остроумно определил настоящую деятельность нашего морского агента Д. – «рассказывает послу сны». Действительно, делать больше нечего. А все шипят по адресу моего безделья. Есть небольшая разница – я бездействую бесплатно, а они все за свое безделье получают весьма приличное от казны содержание, правда, от казны китайской, за счет причитающегося России так называемого боксерского вознаграждения.
Все вожусь с больной ногой – последствие моего увлечения японскими гета (деревянная обувь), хорошо, что отделался сравнительно незначительной операцией.
Ф.Д. Высоцкий все время предостерегает меня относительно Курбатова. Ему больше нравится несомненная индивидуальная честность несколько сумбурного Потапова.
Вечером любовался извержением небольшого вулкана на острове Оошима. Вспомнил, что там Яковлев, он уехал с басом С. писать этюды. Живут почти в первобытной обстановке. Не засыпало бы их пеплом. Сажа доносится до Камакуры.
Моих соседок-японок, видимо, трогает моя хромота, вернее, пожалуй, подарки, которыми мы, по здешнему обычаю, обменялись в знак дружбы. Получать подарки, хотя бы и пустые, здесь очень любят.
Японки более чем какие-либо другие женщины заражены слабостью гётевской Маргариты, разница та, что серенада Мефистофеля здесь не произвела бы эффекта. Японские женщины не целуются и после обручения, а местные Валентины не суют носа в чужие дела.
