Что если действительно лучше? Во всём, на что ни посмотри. Что если так? Что если не случайно подвернулся обиженной фурии под руку?
Не могу залепить ему по роже из такого положения, но как следует вдарить по мягким домашним шортам…
Шлепок выходит отличный. По голой заднице будет ещё лучше.
– Вывести меня пытаешься, сучёныш? - воркую с ним, а сам едва ли не с ужасом ощущаю пульсирующий жар внизу живота.
Джинсы. Стали. Узкими.
Этот ёбаный вызов заставляет меня вспомнить про разукрашенную подпитую блядь, которую я вытащил из приват-комнаты и припёр к себе домой. То, как он из кожи вон лез, чтобы зацепить меня, напакостить. И со всем этим дерьмом кажется, что всё это было архи давно. Минимум в прошлой жизни.
Когда искал его, ещё тогда, в первый раз, клялся себе, что башку оторву, выебу так, что умолять прикончить будет, и сдулся, едва увидев его. Потерянного. Раздавленного. Испуганного.
А потом, пережив первую бурю, он словно новую личину натянул. Послушного домашнего мальчика, которого я едва ли мог шлёпнуть ладонью по лицу во время секса. Слабенько, совсем не больно.
Дальше – хуже. Не касался его, боялся, что рассыплется на куски, расплачется от случайного прикосновения и поедет крышей. Снова станет НЕ ТЕМ, с кем я жил последнее время. Станет ебливой сучищей, и в этот раз мне придётся лично снимать его с чужого члена или даже двух.
Представляю, как держу за затылок, пока он жадно отсасывает. Графично представляю, в красках, вижу даже дрожащие мокрые ресницы и подбородок, перепачканный стекающей слюной. Раскрасневшиеся губы и то и дело мелькающий ловкий язык. Он же так хорош в этом. Представляю, как отсасывает… не у меня.
Дёргаюсь вперёд. Сдавленно охает, когда движением бёдер вгоняю его в конторку, заставляю животом вжаться в покатый край столешницы.
Со свистом выдыхает и упорно продолжает гнуть своё. Отыгрывать линию.
– О, так ты уже представляешь? Меня и его? Нравится?
Хмыкаю и, чуть отстранившись, задираю его футболку, обнажая белую узкую поясницу.
– Хочешь знать, что я представляю? – Спешно одной рукой расстёгиваю давящий ремень и, вытянув его из шлёвок, отбрасываю на пол, разделываюсь с молнией и пуговицей. – Хочешь, детка?
Последнее вырвалось само собой. Глупое, пошловатое прозвище, к которому прибегает каждый второй не обделённый вниманием парень, но…
Для меня это сродни бешено набирающей обороты оттепели. Как где-то далеко, на самых крайних северах. Вечная зима и бац – за пару дней тает, стремительно уходя в плюс ртутной полоской термометра.
– Давай, скажи мне.
С силой закусываю губу, до противной раздражающей боли, отчетливо понимая, что всё, последняя капля будет, понимая, что сорвёт, и назад уже не свернуть, всё-таки отвечаю ему. Отвечаю, снова развалившись на его спине, елозя расстёгнутой молнией по обнажённой коже, отвечаю всё так же на ухо, языком касаясь ушной раковины:
– Я представляю, как ты сосёшь, пальцами подготавливая дырку для чужого члена. А после ещё одного, и ещё, и ещё… Как ты позволяешь кончать в свою разъёбанную задницу, а после спишь со мной рядом. Весь избитый, затраханный, дрожащий. И мне безумно хочется задушить тебя, отхуярить до смерти, а после блевать, пока желудок наизнанку не вывернет. Хочешь ещё, Кай?
Крупно дрожит, трясётся весь, ходуном подо мной ходит, балансируя, привстав на носки.
И да, он хочет, потому что ладонь, пробравшаяся под его впалый живот и бесцеремонно сжавшая промежность прямо через шорты, ощущает твёрдую, облепленную тканью плоть.
Неужели всё же одинаковые? Сходимся в этом?
Мерзко, ебливо больно даже краем мысли касаться, вспоминать, рыться, расколупывая только-только покрывшуюся корочкой рану и чувствуя себя абсолютно конченным, мечтать только о том, чтобы засадить ему сейчас. Вытрахать это из нас обоих.
– Продолжай… – заглатывая добрую половину слова, просит, и я сильнее стискиваю его ладонью. На грани боли.
Поглаживаю по шву указательным пальцем, всё ещё медлю. Всё ещё жду, что сдаст назад.
– Ты там спишь? Дай мобильник, наберу Джеку. Может быть, он…
Пальцами за волосы. Носом об стол.
Рывком на себя. Шорты, не заморачиваясь, вместе с трусами вниз.
Ты допросился, маленькая блядища.
Пусть набатом, разрывает виски, невообразимое в голове, перед глазами алым стелется – всё не нашедшая выхода злоба, всё то, что копилось последний месяц. Отстаивалось. Крепло, как хорошее вино.
Отступаю. Вижу, что балансирует, привстав на носках, и дурацкие тряпки болтаются в районе его щиколоток.
Беззащитный. Открытый. Слабый.
Не могу удержаться и как следует не отшлёпать его, не ремнём, ладонью. Легонько, на пробу.
Вздрагивает после каждого движения кисти, после каждого звонкого хлопка, пытается не дёргаться, но сжимает ноги.
Не пойдёт.
Нагибаюсь и сдёргиваю мешком повисшие шорты окончательно.
Вот так. Оставим футболку, для контраста.
– Раздвинь ноги.
– А если…
– Живо! – прикрикиваю на него, и послушно расплывается по столу ещё больше, делая то, что я хочу.
И вдруг взгляд, метнувшийся было за движением его пальцев, цепляет кое-что интересное.
