Прикрываю веки, ощущая, как печёт словно накалившуюся роговицу, но послушно поворачиваю голову и взглядом натыкаюсь на собственное лицо.
Отражение в зеркале.
Негромко, совсем как опустившаяся на гроб крышка, закрываясь, щёлкает входная дверь.
Оглушающе тихо внутри становится. Тихо настолько, словно сверху уже пара тонн земли.
И зеркальный двойник словно скалится, приподнимает подбородок, с вызовом пялится.
Не помня себя, замахиваюсь. Всю оставшуюся в больной голове дурь в этот удар вкладываю, и как только костяшки сталкиваются с холодной поверхностью, с воем скатываюсь вниз.
Падаю на колени и жмурюсь, чтобы пережить приступ чудовищной, обожравшей кисть боли. Баюкаю её, прижав к груди, и вижу, как, багровея, наливается опухоль, пальцами почти не могу пошевелить. Не то рычание, не то вопль затухает внутри, обдирая глотку.
А отражение… Отражение забавляется, показывая уже вовсе не моё лицо. Отражению наплевать, ни царапины.
Судорожно вдыхаю, обжигает единым глотком воздуха. Кое-как отдышавшись, упрямо сжимаю зубы.
Левой рукой цепляясь за стены, правая – бесполезной плетью вдоль тела.
Перед глазами мутно. Скулы печёт.
Оборачиваюсь через плечо. Оборачиваюсь и снова взглядом по ряду зеркал.
На кухню тащусь. Где-то там был тяжёлый разводной ключ.
Эпилог
Грызу резинку на самом обыкновенном деревянном карандаше и всё никак не могу начеркать хотя бы пару строк долбанного эссе.
Ну не моё это, сушёную мышку лекторше на воротник!
Мученически закатываю глаза и, выплюнув карандаш, чтобы по неосторожности нёбом на него не насадиться, падаю лицом на сложенные поверх беспорядочно раскиданных, девственно-чистых листов, руки.
Пресвятая Упячка, Ктулху и ЛММ, ну за что, а?!
Разворачиваю голову, укладываясь на тыльную сторону ладони щекой, и вижу, как открывается дверь в нашу подсобную каморку.
Ну да, за то время, что я не работал, мало что изменилось в пиццерии. Терри не особо-то хотел брать меня назад, но и очереди из жаждущих потаскать коробки в форменной кепке тоже не наблюдалось.
И привет, подсобка, кофейный автомат и ночные смены. С той только разницей, что несравнимо легче сейчас – универ и всего одна единственная подработка.
Универ, из которого я должен был вылететь по всем правилам в начале нового семестра, но моя учёба оказалась оплаченной сразу на три года вперёд. Грех задирать нос и отказываться от такого подарка, учитывая, что я прилично так поостыл спустя пару месяцев.
Впрочем, пользоваться прихваченным буком я тоже не стесняюсь, только вот каждый раз, уходя из общаги, чуть ли не в матрас его зашивать приходится, чтобы не спёрли.
Так и не залез ни в одну из личных папок. Боюсь наткнуться на видео и многочисленные фото. Боюсь, потому что и без этого всё ещё стрёмно.
Стрёмно признаться даже себе, насколько скучаю по дебильным шуточкам и раздражению на ключицах от колючей, только-только пробившейся щетины.
– Дрыхнешь? – Пальцами щёлкает у меня перед глазами Сидни.
Выпрямляюсь, осоловело моргая, выныриваю из нахлынувших размышлений.
– А?
Хмыкает и, одёрнув красную майку вниз, так чтобы показалась ложбинка на груди, усаживается на стул напротив.
– Рот закрой, мало ли что с потолка капнет.
– Ага…
Потягиваюсь, с опаской откидываясь на не внушающую доверия хлипкую спинку стула, и наблюдаю за тем, как она упорно борется с пультом от телека. Хлопает по задней крышке, видимо, надеясь выбить из сдохнувших батареек остатки заряда.
Подрываюсь с жалобно скрипнувшего стула и, привстав на носки, включаю пришпиленный под самый потолок телевизор нажатием маленькой красной кнопки. С видом победителя возвращаюсь на место и уже усаживаю свой зад, как понимаю, что попал на блядский MTV.
Да вы издеваетесь.
Победитель по жизни, как же.
И пусть в зомбоящике прыгает какая-то анарексичного вида девочка, заливаясь о вечной любви к шоколаду, всё равно коленки подводит.
Не слушаю музыку. Не смотрю клипы. Ебал я всё это.
И уже со вздохом отодвигаю стул, собираясь переключить на какую-нибудь скучную мудотень типа магазина на диване для раскоровившихся домохозяек, как Сидни, закончив потрошить свою сумку, просит оставить.
Хорошо. Ладно. Как скажешь.
– Ты какой-то кислый стал.
– Да всё эссе, никак не напишется, чтоб его.
– Врёшь? – Прозорливо подёргивает тонкими, почти в нитку выщипанными рыжими бровками, и улыбка касается моих губ.
– Вру, – сдаюсь тут же и, не реагируя на её скорчившуюся рожицу, снова берусь за карандаш. Им мне нравится черкать больше, чем шариковой ручкой – накосячил, затёр ластиком, и никаких проблем.
Какое-то время занимаемся каждый своими делами: она зависает, впялившись в экран смартфона, а я, забросив попытки вымучить из себя хоть что-то, рисую всякую всячину, отдалённо напоминающую не то слоника, не то определённую его часть.
За спиной начинает играть что-то смутно знакомое, узнаю только по гитарному проигрышу и замираю с порядком затупившимся карандашом в руке, так и не дорисовав "слонику" второе ухо.
