– Что за херня, Рен? – спрашивает, поджав губы, даже встаёт, опираясь широко разведёнными ладонями о стол, нависает сверху.
С самым что ни на есть натуральным ужасом, ощущением того, как холодеет в грудине под тёплой курткой, понимаю, что не уйти от прямого вопроса. Не выкрутиться. Не…
– Сядь.
Резко, как щелчок заедающей задвижки, такой ржавой, что встанет в предназначенную ей выемку, и хер выдернешь. Хер уже исправишь.
– Какого…
– Сядь, я сказал! – прикрикиваю и тут же словно наказываю себя за это, с силой стиснув кулак под столом. Ногти уходят в ладонь, давят тупыми кромками. Недостаточно сильно.
Медленно опускается на место и становится совершенно равнодушным, нечитаемым вовсе. Маска вместо подвижного лица, и если бы не моргал, я бы решил, что он умер. Отключился, как ночник, выдернутый из розетки.
– Дай мне телефон, – просит очень ровно, без истерических ноток и вообще либо-каких эмоций в голосе.
Накусываю длинную металлическую штангу на коренные зубы и сжимаю так, что, кажется, вот-вот раскрошатся. Терплю и ещё больше усиливаю давление челюстей.
– Дай. Мне. Чёртову. Трубку.
Смотрю куда угодно, только не на него, а услышав звенящее напряжение в его голосе, и вовсе трусливо отворачиваюсь в сторону, взглядом упираясь в ножки соседнего столика. Считаю царапины на покарябанной обивке стула.
Не выдержав, дёргается ко мне, перегибается через стол и пытается забраться в карман, чтобы самому добраться до телефона. Не выходит – слишком близко к столу сижу. Злится, пихает меня в грудь, и я сам не понимаю, как это происходит. Как случается так, что голосовые связки подводят, но я всё-таки выдавливаю из себя то, что не даёт мне спокойно дышать последние несколько дней. То, что я боюсь произнести больше всего. Боюсь, потому что не знаю, кто посмотрит на меня серыми, широко раскрытыми глазами. Не знаю, выдержит он или снова съедет. Не знаю, выдержу ли я, если придётся СНОВА.
– Она умерла.
Как ошпаренный, отшатывается назад, спиной вжимается в хлипкий диванчик и прямо на моих глазах стремительно становится меловым. Синеют обескровленные губы. Словно реально всё вниз отхлынуло и сейчас просачивается через поры, заливая кафельный пол.
– Что? – сухо выстреливает, едва размыкая рот, и у меня начинает сводить пальцы от желания сгрести его к себе на колени и просто укачать как маленького. Просто коснуться хотя бы.
Не даю себе ни единой попытки.
– Она умерла, – повторяю второй раз. Уже легче даётся, наверное, оттого что его лицо так и осталось потерянно удивлённым, а не перекосилось, не стало… чужим?
Хмурится, пытается сказать что-то и становится похож на маленького ребёнка, которому только что сделали гадость вместо подарка. Словно подпихнули под нос дохлую крысу, а не виляющего хвостом щенка.
– Детка…
Дёргается всем телом, выдыхает и цепляется пальцами за столешницу. Пытается удержаться.
– Когда?
Сглатываю, и по глотке словно скомканный кусок наждачки протирается. Кажется, даже ощущаю металлический привкус, или изодранная губа всё? Не разобрать. Не хочу разбирать.
И смотреть на него тоже не могу.
– Четыре дня назад.
Кивает и беззвучно повторяет, одними губами.
Раз, второй, третий….
Моргнув, поднимает голову и ввинчивается мне в глаза таким взглядом, что сразу же не по себе становится.
Еще больше, чем было до этого.
Еще больше, хотя был уверен, что уже не возможно.
Не отрываясь, вижу его расширившиеся зрачки и ставшую узкой кромкой радужку. Буквально зарывает взглядом, смотрит так, будто уже готов хлопнуть крышкой и запросто опустить на два метра.
– Мобильник тоже ты сломал?
– Я не…
Кивает. Получил моё признание.
– Захлопнись.
Голос севший, едва узнаваемый.
Проводит ладонью по волосам и снова смотрит страшно, как никогда раньше, страшно и вместе с тем невыносимо знакомо. Как если бы поймал меня с тёлкой или ещё чего похуже.
Но разве это не то самое "похуже"? Что, блять, может быть ещё хуже?
Пожалуй, только ничем не прикрытое, колко-противное разочарование, которое не скрыть контактными линзами.
Да он и не пытается. Больше ничего не спрашивает, только сводит все факты воедино.
Понимает.
Изредка продолжает опускать голову, касаясь подбородком груди, словно в подтверждение своих мыслей. Едва уловимо морщится, но быстро берёт себя в руки, продолжая держать лицо.
Больше не смотрит.
– Кайлер… - пробую снова, и уже как-то плевать, как бы жалко ни звучал мой голос.
– Так вот где ты был вчера утром, – как если бы к самому себе обращался, растерянно проговаривает и вдруг рывком поднимается из-за стола.
Не могу придумать ничего лучше, чем вскочить тоже и вцепиться в рукав его куртки.
– Послушай, я не хотел, не хотел, чтобы так вышло. Я собирался тебе сказать, я, блять, сразу собирался, но… – беспомощно замолкаю и, разжав пальцы, только развожу руками. – Я не знал, как. Не хотел, чтобы тебе снова было больно.
– Да, – согласно кивает на мои слова. – Сейчас мне не больно.
– Кай, просто выслушай меня, ладно? Я боялся, что…
Склоняет голову чуть набок и расплывается в совершенно жуткой, просто карикатурной ухмылке.
