И как-то заторможено всё, заморожено внутри. Не чувствую ни тревоги, ни куда более привычной мне злости. Вообще ничего не чувствую, даже понимая, что плохо всё. Плохо, и он планомерно собирает вещи.
Вернувшись и присев на спинку дивана, вижу, как упихивает к остальным вещам мою толстовку и пытается застегнуть молнию. Штопанный-перештопанный, изодранный рюкзак лежит рядом.
Вижу и не верю, что он уйдёт. Что вот так просто сможет от меня уйти, вежливо кивнув на прощание.
Снова пробую.
– Не тупи, Кай.
Согласно кивает, как шарнирная игрушка, и не отвлекается от своего занятия даже для того, чтобы просто посмотреть на меня:
– Угу.
Поднимается на ноги, оглядывается по сторонам и, заприметив свои конспекты, брошенные прямо на полу перед телевизором, сгребает тетради в стопку.
– Куда ты пойдёшь?
– Ты же обещал снять мне квартиру.
Издёвки в голосе столько, что щёки вспыхивают, как от хорошей затрещины. Как если бы приложил мордой об пол, как если бы…
Одна фраза. Только одна, а у меня внутри всё по швам трещит. Среди натянувшихся белых ниток отчётливо проступает рвущаяся из-под контроля паника.
Уйдёт?
Продолжаю не верить, продолжаю просто ждать, отстранённо наблюдая за тем, как пытается запихнуть свою макулатуру в боковой карман. Наконец справляется и волоком тащит сумку в коридор, к своим брошенным кедам. Забирается в них и, присев на корточки, принимается за шнуровку.
Его пальцы не дрожат. Не дрожат в отличие от моих, насмерть впившихся в грубые прорези карманов на джинсах.
– Скажи, что мне сделать.
Затягивает на узел и болтающиеся концы шнурков заталкивает за язычок. Поднимает голову, прежде чем взяться за второй.
– Что тебе сделать? – переспрашивает, и больше всего сейчас я боюсь именно этого ровного голоса. Ни единой эмоции. Так не угадаешь, где именно наёбка.
Отвечаю осторожно, как провалившийся под лёд по-пластунски движется к берегу, гадая, выдержит или нет.
Выдержит или нет…
– Да. Что ты хочешь?
Меняется в лице, и тут же понимаю, что нет. Не выдержит.
– А ты так и не понял, да? Не всё покупается, Лэшер.
Но оживает как-то вместе с этим выпадом, оттаивает и продолжает говорить даже с какой-то жалостью. Жалостью, которую не пытается скрыть, замаскировать под что-то, приукрасить, спрятав за упаковку с бантиком.
Нет.
Жри так, без подарочной фольги.
– Ты должен был сказать мне. Должен был вообще не трогать эту херову трубку. Но ты испугался, да? До уссачки испугался того, что я съеду с катушек, и твоя чистенькая, отмытая детка снова скатится в ёбаное дерьмо? Испугался, что не уследишь за мной?
– Я…
– Пасть заткни и слушай. Ты думал не обо мне. Ты думал, блять, о том, что удобно твоей заднице. Тебе ёбаных двадцать шесть лет, а ты думал, что я не узнаю?! – срывается на крик, и я всей своей жалкой душонкой надеюсь на то, что наорёт на меня, ёбнет пару раз для острастки, но останется.
Отпихнёт и вернётся в комнату. Запрётся в ванной, по дороге послав меня на хуй.
Останется.
– Я не знал, как. Я не смог, понятно тебе? Не смог после всего, что… – Запинаюсь и тут же проклинаю себя за это, потому что мальчишка рассматривает это по-своему. Щурится и уже делает выводы.
– После всего, что со мной было? Или всего, что было с тобой после того, как я трахнулся с кем-то?
Молчу.
Не услышит. Не поверит. Не захочет мне верить.
Тошнота к горлу подкатывает, на языке отчего-то горький, желчный привкус.
И оглушающий хруст стоит. Лёд трескается. Ещё немного, и вниз. Под ледяную воду.
– Ты думал, выйдет откупиться навороченным смартфоном?
Больно, хлёсткой фантомной пощёчиной. Уже по другой щеке.
– Нет, не думал. Не собирался откупаться от тебя. Я вообще не…
Скидывает лямку с плеча, полупустой рюкзак бесформенной кучей валится под его ноги.
Переступает и, не отводя взгляда от моего лица, не отводя покрасневших глаз, шагает вперёд.
Я почти дышу в этот момент. Почти верю, что вот оно…
Оказывается рядом в полпрыжка и, привстав на носки, сгребает в кулак ворот моей рубашки. Комкает её в кулаке и тащит меня на себя, наклоняет и так впивается в рот, что у меня голова кружится.
Целует, яростно атакует своим языком, словно пытаясь трахнуть в рот, и вдруг с силой стискивает зубы на нижней губе. Настолько сильно, что судорогой всё лицо сводит, а выступившие на глазах слёзы не удерживаются на ресницах и срываются вниз.
Терплю, почти не дышу от боли и даже коснуться его не смею, так и стою, вцепившись в карманы.
И в голове только треск, треск, треск!
Перестаёт мучить, отшатывается так же стремительно и, отступив к своим вещам, закинув рюкзак на спину, тыльной стороной ладони вытирает влажные, оставляющие полупрозрачный алый след губы.
– Я люблю тебя. – Последнее, что остаётся, последнее, что у меня есть. Последнее, что он может вот так запросто вырвать прямо у меня из-под рёбер.
Меняется в лице, болезненно морщится, сбрасывает эту свою едва ли не на суперклей посаженную маску, и его глаза становятся подозрительно блестящими. Отсвечивает, как кошка.
Сглатывает и, отрицательно покачав головой, легонько кивает вправо.
