Оборачиваюсь.
– Кай?
Теперь смотрит на свои пальцы, на то, как они выделяются светлыми пятнами поверх тёмной татуировки. Смотрит, как-то неестественно склонив голову набок, смотрит по-птичьи, как сорока, взглядом зацепившаяся за блестяшку. Сосредоточенно и зло.
"Стрёмно" перетекает в "жутко".
Мысленно начинаю уже прокручивать сюжет двести лет назад смотренного с ребятами под пиво дешёвого ужастика, часть которого всё-таки засела у меня на подкорках и сейчас неспешно всплывает на поверхность, и Кайлер кажется мне тем самым одержимым.
Стискиваю кулак.
Попытка номер раз.
Безуспешно.
Дёргаю посильнее.
Держит.
– ЭЙ!
Очнулся. Подбородок вскинулся, прямо в глаза смотрит, щурится, и это как никогда напоминает игру в гляделки с собственным отражением.
Этого хотел? Сомневаюсь.
Перехватывает поудобнее и, развернувшись, уверенно буксирует меня в сторону спальни, к кровати.
Не особо понимаю, но послушно шагаю следом. Только собираюсь обойти её слева и щёлкнуть ночником, чтобы как-то разбавить чёрной жижей налипшую на пустое пространство темноту, но не даёт мне сделать этого.
Выпускает руку, выкручивается, обходит, спиной к кровати, вцепившись в плечи, разворачивает и… Толкает.
Чувство дежавю кусает, впивается в кадык, сдавливая глотку.
Сверху наваливается, сжимает мои руки, тянет их вверх, перехватывает одной ладонью и освободившейся задирает майку. Растопыренной пятернёй ведёт по животу, обводит напрягшиеся мышцы своими ледяными, даже после горячего душа не отогревшимися пальцами, которые так и подрагивают от нетерпения. Смазано – по солнечному сплетению, под майкой подбираясь к горлу, скрюченным кончиками пальцев касается подбородка.
– Перестань.
Не слышит.
Почти царапает.
Пытаюсь перехватить его руку, но выскальзывает, ёрзает, извиваясь, и подаётся назад. Выпрямляется, стискивая мои бока бёдрами. Отклоняется, скользит дальше, устраиваясь на ногах, и уверенно принимается за ремень, ловко разделываясь с пряжкой. Просовывает большие пальцы в шлёвки, оттягивая пуговицу, и расстёгивает её с глухим щелчком.
Без единого звука, не дыша, кажется. Только трясёт его, как после прихода.
Перехватываю за кисти, теперь уже серьёзно, предупреждающе сжимаю, могу оставить и синяки, но вовсе не до того, чтобы рассчитывать силу.
Дёргается.
Повторяю, незначительно повышая голос:
– Перестань!
Рывок назад. Всё ещё держу.
Замирает.
Жалею, что не дал включить свет, жалею, что не вижу сейчас его лица.
Но чёртова дрожь словно и мне передаётся, прошивает через пальцы. Смягчаюсь, списав всё на его желание выразить свою "благодарность". Действительно, а как ещё?
– Полегче! Детка, мне хватит простого спасибо. Иди спать.
Выдыхает через нос, и в потёмках кажется, что кривится, скалится – наверняка не разглядеть, но общее впечатление только усиливается. Ощущение того, что кто-то влез в шкуру мальчишки, который не мог посмотреть мне в глаза пару часов назад.
– Я не для тебя это делаю, – выплёвывает почти снисходительно, и я, распахнув уже было рот для ответа, только клацаю челюстями.
Стряхивает мои руки и вместо того, чтобы выгнать на диван и, возможно, привести в чувство, я… сдаюсь.
Такого Кайлера у меня ещё не было. Не маленькой злобной дряни, с языка которой так и сочится ехидство. И член в расстёгнутых джинсах заинтересованно дёргается, начинает твердеть, прижимаясь и натягивая ткань белья.
– Отлично, но…
Обрывает тут же, и скользит в его голосе нечто такое, что я вполне мог бы принять за пренебрежение. Мог бы, но его пальцы уже успевают забраться под тугую резинку, и я просто откидываюсь назад, заложив руки за голову, так чтобы никакие наручники не защёлкнуть.
– Заткнись и не мешай мне.
Приказывает. Голос хорошо знаком, но не его интонации.
Укусить в ответ хочется, но соскальзывает в сторону, сдёргивает джинсы немного вниз и, склонившись, обхватывает член губами прямо так, через ткань.
Сразу становится жарко и влажно. Словно примеряется, находит головку, берёт её в рот и водит языком до тех пор, пока не станет совсем мокро.
Отстраняется на секунды, сдёргивает трусы вместе с джинсами, так что я даже не успеваю приподнять бёдра, и буквально набрасывается на меня. Тянет в рот, цепляет языком и, выдохнув, пропускает в глотку.
И это так… Так, словно я крыт намертво и вижу лучшие мокрые сны. Так, словно все нервные окончания спешно сбежались вниз, и ловкие пальцы, подобравшиеся к мошонке, ласкают прямо их, запутываются в тонких пульсирующих нитях.
Выпускает немного, удерживает головку во рту, спускает на неё слюну, а я пялюсь в потолок и, кажется, молюсь только о том, чтобы глаза не лопнули.
Это слишком.
Слишком после того маринада, что он мне устроил.
Начинает помогать себе пальцами, нетерпеливо сжимает, не рассчитывает силу и делает даже больно, но я просто не в состоянии использовать рот для чего-либо, помимо вздохов.
