Есть целая прорва ярости, стремительно, ярус за ярусом поднимающаяся внутри моей груди. Ещё немного, и в башню даст.
Немного.
Крохи.
Берусь за лацкан кожанки, стискивает веки ещё плотнее. Вижу, как выделяются скулы, как сжимает челюсти, и, уже представляя то, что увижу, сдёргиваю с него импровизированную накидку.
Падает на пол, и вместе с лязгом многочисленных заклёпок разбивается то хрупкое, самому мне непонятное, на котором держится всё ёбаное дерьмо, которое "Детка", "Беспокоюсь", "Где ты".
Мне хочется ёбнуть его наотмашь.
Хочется сжатым кулаком двинуть в зубы и одним ударом уложить на пол.
Хочется пробить череп и перегрызть глотку. Собственными зубами выгрызть каждый блядский засос с тонкой шеи. Выгрызть, вырезать, и насрать, что всё будет залито кровью, а он сдохнет от болевого шока.
Убрать это.
Стереть ластиком и перекрыть новыми синяками. Чёрными следами уже моих пальцев.
Чувствую себя мазохистом, внимательно рассматривая каждое фиолетовое пятно, угадывая в тёмных полумесяцах на ключице, выглядывающей из-за растянутого, съехавшего набок ворота футболки, очертания укусов.
Обляпанный весь.
Знаю, чем. Сдохну, если произнесу вслух.
Дышу носом, но один чёрт начинаю задыхаться и, чтобы хоть как-то наполнить лёгкие, вдыхаю глубже, раздувая ноздри.
Взять себя в руки.
На секунду.
Потому что собравшись, видимо, он открывает глаза и, прищурившись, как маленький слепошарый кошак, всё же смотрит.
Смотрит с такой жалостью, словно это меня таскало невесть где, невесть на ком. Беззвучно шепчет, одними губами, умоляюще, почти извиняясь. Шепчет раз за разом, одно и то же: "Не я. Не помню."
Так какого хуя ты бросил ёбаные таблетки?!
Какого хуя, Кайлер?!
Хочется заорать ему прямо в лицо, хочется орать, пока не сорву глотку, не охрипну, не захлебнусь собственным криком, блять!
КАКОГО ХУЯ?!
Вспышка ослепляет, застилает глаза алым, и, продолжая удерживать, вместо подбородка вцепившись в футболку, собрав ткань пальцами на груди, всё-таки бью его.
Ладонью, почти без замаха, но с мерзким унизительным шлепком, который эхом раздаётся в моей голове.
Сквозняк гуляет, гулко отражаясь от стенок этого бесполезного пустого жбана.
Отворачивается.
– Эй, не надо.
Ладонь Джека на моём плече, вторая придерживает готового вот-вот провалиться в спасительный обморок Кая.
И я могу поклясться чем угодно, сейчас он разрывается между нами. Разрывается между другом и едкой, как вспенившаяся в нос газировка, жалостью к Каю.
Перевожу на него мутный, размазанный взгляд, словно вместе с пощёчиной я забрал часть его близорукости.
Колени отказываются держать. Пошатывает.
Обеими ладонями цепляюсь за его плечи, веду по ключицам и шее, обхватываю лицо.
Я хочу назвать его деткой и не могу. Хочу большим пальцем погладить поджатые губы, и не выходит.
Звучит настолько жалко, что хочется отвесить ему вторую, разбить костяшки об острые скулы и смыть, смыть с него это всё. Смыть чужие следы.
Дрожит.
И от мысли, что ему плохо, плохо куда сильнее, чем мне сейчас, становится немного полегче.
– Рен, он на ногах не стоит.
Джеки переминается, покачиваясь с пятки на носок, движением головы пытается смахнуть тонкую прядку, лезущую в нос, с таким видом, будто это самое важное действо во всей Вселенной, не меньше. Ему стрёмно, как никогда стрёмно сейчас.
Не понимает.
Но не прибил Кая на месте, всё-таки привёз ко мне. Не бросил.
– Я вижу.
Ярость уходит.
Сдуваюсь, как проколотый воздушный шар.
Апатия тут как тут.
Почти безразличие, только если бы адская машина, подобная валу, перестала неторопливо мотать на крючья мои кишки. Больно, но словно через отпускающую анестезию.
– Пошли.
Решаюсь и, стиснув пальцы на далеко не впечатляющем бицепсе Кая, тащу его за собой.
Тащу в ванную и искренне надеюсь, что смогу совладать с собой, даже если накроет снова, не утоплю в мыльной пене.
– Ты уверен? – прилетает в спину от Джеки, и я быстро киваю, чтобы не передумать.
Содрогаюсь от одной только мысли, что мне придётся раздеть его. Увидеть голым.
И всё же перед тем, как скрыться за дверью, торможу немного и проталкиваю вперёд послушного, словно кукла, Кая.
– Если услышишь что-нибудь…
Договаривать не приходится. Понимает меня с полуслова и, согласно промычав что-то, со вздохом устраивается на диване. Откидывается на спинку и массирует виски.
Кажется мне слишком спокойным, слишком расслабленным, может? Или всё переутомление виновато, и у него тоже аккумулятор на нуле? Не может выжать из себя немного энергии для эмоций?
Плевать сейчас.
Кажется, на всё плевать. Но только пока я не шагаю вперёд, прикрывая за собой дверь.
***
Ладно… В сторону всё.
В сторону эмоции.
В сторону ощущения на кончиках онемевших пальцев.
Решительно шагаю к нему, становлюсь вплотную и, не мешкая, рывком стягиваю футболку через голову. Помогает мне, послушно поднимая руки.
Перед глазами мелькает повреждённая кисть, плотная корка и запёкшиеся кровоподтёки.
Тут же цепляюсь за джинсы и взглядом невольно, совершенно не желая того, блять, прохожусь по его торсу.
Выдыхаю.
Снова носом.
Снова так, чтобы сделать следующий вдох с полупинка страдающих лёгких не механически.
