Через три минуты вышла. Снова закутанная с опаской двинулась к узкому шкафу, взять сухую простыню. Хмурилась, вспоминая тихую беседу. Ну, какой козел! Анжелочка правильно его приложила, именно козел. Хотел, значит, Ленку научить, чтоб она потом — Валика. Да Панч ей брат! И все. И баста. Идите вы лесом, со всей вашей взрослой жизнью! Правильно она накричала там, в квартире его. Ссут, что малолетки наделают всякого говна, а сами? Мало того, что сами, так еще и лезут, к малолеткам. Казлы! Козел Гена, со своим Кокошей.
Все больше злясь, Ленка дернула из стопки белье. И, подходя к столу с банками, встала, беря в руку коричневый пузырек.
Ах так, вам, значит, все можно. А я только что придумала подарок. Валику Панчу от Ленки Малой. И идите вы все.
Туже затянув сухую простынку подмышками, решительно похватала пузырьки, сколько влезло в руки. Оглядевшись, забрала со стола испачканные в краске резиновые перчатки. Снова уйдя в душ, выгрузила свою ношу в металлическую корзинку-мыльницу. Опустила голову над поддоном и стала, неловко двигая руками в перчатках, отвинчивать тугую пластмассовую пробку.
Автобус снова был полон, и Ленка сидела, так привычно, будто ездила в нем каждый день, и все вокруг знакомо — низкие серые с желтым холмы, редко утыканные столбами, виляющая асфальтовая дорога, громкие женщины с кучей сумок, в которых везли «с города» покупки, и мужички, крепко пахнущие куревом: висят на металлических поручнях, качаясь в такт натужному реву двигателя. Дети, маленькие и побольше, одну девочку Ленка даже подержала на коленях, приняв от большой тетки с тяжелым дыханием из расстегнутой вязаной кофты. А потом с облегчением опустила с колен вертлявую ношу, и тетка, взяв маленькую ручку, потащила к выходу, расталкивая тугую толпу.
Пыльное стекло ловило блики неяркого солнца, которое, то пряталось за низкие облака, то выходило снова. И когда выходило, в стекле отражалась Ленка, и вот она была совершенно ей незнакома — темный глаз, светлая щека и губы, а вокруг — облако кудрявых почти белых волос. Так много — вокруг лица, по плечам и ниже, что приходилось убирать рукой, закидывая за ухо щекотные прядки, а они свешивались снова, и всякий раз Ленка вздрагивала, видя их краем глаза — будто это не ее волосы.
Ночью, вымыв щиплющую голову шампунем, притулившимся в корзинке рядом с обмылком, она толком и не разглядела себя, издалека глянула в черное стекло на белые влажные, свешенные вдоль скул пряди, подумала — надо бы зеркальце вынуть, из сумки, но оно маленькое совсем, а волосы мокрые. И, вообще, совершенно устала от переживаний, мыслей и от увиденного. И от своих поступков и решений. Потому еще раз вытерла голову первой, уже влажной простыней, кинула ее на стенку душа и легла, заворачиваясь в одеяло. Заснула сразу же, без снов. А проснулась от густого пения, и тяжелых уверенных шагов за поворотом стены.
— Приближался голос, с усмешкой в нем.
Ладно, я и сам подойду.
Ленка подтянула одеяло к подбородку, немного злясь и не открывая глаза.
Но зажмуренные веки свет красил розовым, говоря — утро, пришло утро.
— Не тепла твоя светлица, — вкрадчиво доложил голос доктора Гены.
— Не мягка постель тво…
И замолчал, не закончив строки.
— Э-э-э?
В ответ на вопросительное мычание Ленка глаза открыла. И полминуты они смотрели друг на друга.
— Черт, — сказал доктор Гена, — фу, ты меня напугала, красотка. Ты что сделала-то? И как? Когда успела?
Он был уже без халата, в светлом свитере с растянутым горлом и кожаными заплатами на рукавах. И тех самых серых брюках.
— Мне одеться надо, — ответила Ленка.
Он кивнул, отступая за стену. В стекле не отразился, там маячила теперь красно-рыжая кирпичная кладка доверху и по ней тощая ветка какого-то винограда.
Пока Ленка быстро натягивала маечку, свитер и вельветовые джинсы, Гена что-то бормотал, временами удивленно чертыхаясь. Она встряхнула головой, в первый раз вздрогнув, когда на плечо упали, пересыпаясь, белые с жемчужным блеском колечки. И вышла, проводя рукой по пышным волосам.
Улыбнулась ошарашенному лицу с припорошенными щетиной щеками.
— Доброе утро.
— Да уж, — отозвался Гена, разглядывая, — угу. Ну да. Доброе. Утро.
— Я в туалет. И мне ехать надо вот.
— Вместе выйдем, беги, я подожду. А ты как?
— Перекись водорода, — просветила его Ленка, выходя, — у вас тут полный стол. Я взяла немножко.
В гулком туалете, облицованном знакомой плиткой, медленно подошла к зеркалу и испуганно уставилась на свое отражение. Сказала так же, как Гена:
— Вот черт.
