Лепельского капитана звали Александром; когда я был у него в гостях, мы встретились дважды – сразу после моего приезда и перед моим же отъездом. О делах не говорили, но он был в курсе основных моментов – сержант Андрей ему, наверное, всё докладывал честь по чести. Насколько я знал, потом он принимал в судьбе семьи Гинзбургов самое непосредственное участие – во всяком случае, доставка тела отца семейства из Сум в Лепель прошла без сбоев, да и всесоюзный розыск его супруги был объявлен по всем правилам. И в том, что Антонину пока найти не удалось, вины Александра не было.
Он меня, разумеется, помнил. И о Гинзбург не забыл. Повинился, что пока никаких сведений о беглянке не имеет, и тут же спросил – нет ли у меня новостей. А потом я был вынужден краснеть ещё раз – сразу после того, как озвучил Александру гениальную идею моего полковника.
– Опрашивали мы их, не знают они ничего о семье матери, – отмахнулся он. – Никто к ним не приезжал, писем не писал... Если Антонина только сама что-то делала, тайком, но если так – мы таким образом ничего не узнаем.
– Вот чёрт... а я уже отправил вам запросы... отменять – сам знаешь, наверное, – сказал я виновато. – Не будет проблем, если они дойдут до Минска?
– Да не, – если бы мы сидели лицом к лицу, он бы, наверное, махнул рукой. – Отпишем всё, как полагается. За это не волнуйся. Я за другое переживаю – два месяца всё же она бегает, за это время где-нибудь должна проявиться...
– Я в Тюмени попытаюсь её брата найти, – сказал я и выдал ту же легенду, что и Денисову: – Она мне случайно сказала его фамилию, думаю, найдут коллеги. Панфилов он... не слышал ничего такого?
– Панфилов, Панфилов... нет, сразу на память не приходит, – он не стал углубляться в детали. – Слушай, я ещё разок к тем девчонкам оперативника отправлю, пусть про эту фамилию спросят – мы же так спрашивали, в общем. Может, сработает.
Разговор с Александром из Лепеля давно закончился, а я все сидел над телефоном и буравил взглядом его черный карболит. Мне почему-то казалось, что в Лепеле будут все ответы на мои вопросы, но оказалось, что ребята там поумней не только меня, но и полковника Денисова, они давно сделали то, до чего мы дошли в результате внезапного озарения, хотя и получили нулевой результат. Но я надеялся, что настоящая фамилия Тоньки-пулеметчицы всё-таки поможет – и эта Тонька в конце концов окажется в руках правосудия.
[1] В воспоминаниях диссидентов не раз и не два упоминается, что следователи КГБ грозили им переквалификацией их дел на 64 статью УК РСФСР (то есть «Измена родине»), что подразумевало в самом тяжелом изводе как раз высшую меру социальной защиты. Ни одного приговора по этой статье не было – только антисоветская 70-я или 190-1 («Распространение заведомо ложных измышлений», исключена из кодекса в 1989-м), которых диссиденты не боялись. А вот 64-ю они опасались прямо всерьез – Красин с Якиром «поплыли» как раз из-за угрозы переквалификации.
В моем будущем дела против «диссидентов» – или тех, кто тогда считал себя таковыми – сразу рассматривались с участием адвокатов. У тех ребят уже были налаженные связи, прикормленные юристы, которые готовы были приехать прямо в отделение полиции по первому звонку и очень грамотно, со ссылками на статьи Уголовного и Уголовно-процессуального кодексов и на Конституцию, доказывать, что оперативники и следователи злостно нарушают какие-то права их подзащитных. Работать в такой обстановке было сложно, но мы с коллегами всё-таки справлялись, хотя нам и приходилось идти на различные уловки.
В СССР ситуация с адвокатурой была гораздо проще. Сами адвокаты имелись, но обычно они привлекались только во время суда. Им давалось какое-то время на ознакомление с материалами дела, они могли делать замечания и требовать дополнительных проверок, а следователи частенько шли им навстречу – не по доброте душевной, конечно, а потому что это позволяло уменьшить количество придирок уже во время судебных заседаний. В целом это было некая форма симбиоза – следователи делали своё дело, адвокаты – своё, подсудимые, как правило, всё равно уезжали в места не столь отдаленные, но с соблюдением их прав всё было хорошо. Во всяком случае, никто не жаловался.
«Мой» Орехов к следствию относился поскольку-постольку, не вникая в частности, но даже он помнил постановление двухлетней давности, когда по некоторым делам участие адвоката стало обязательным уже на этапе следствия. Впрочем, наших, диссидентских дел это касалось лишь умозрительно – статьи 70 и 190-1 считали «легкими», и адвокат в них мог появиться только по воле прокурора, который, разумеется, был на стороне следствия. Вот если бы полковник Денисов разрешил разработку Якира по 64-й статье, то увернуться от участия адвокатов мы могли только с помощью различных ухищрений. [1]
