– Рады приветствовать дорогих гостей в этом зале! В добрый час вы подали друг другу руки. Под мирным небом нашей Родины советский народ, руководимый партией Ленина, светлой дорогой идет в коммунистическое грядущее. Вы – дети нашего народа, его надежда и будущее, сегодня вступаете в брачный союз. В прошлом остаются годы юности, впереди — ответственная пора семейной жизни, – она забавно покосилась на живот Татьяны. – Исполняя высокий общественный долг, как представитель государства прошу ответить: Готовы ли вы, Татьяна, всю жизнь быть верной подругой Виктора?
– Да, – с достоинством ответила она.
– Готовы ли вы, Виктор, всю жизнь быть верным другом Татьяны?
Я собрался с духом.
– Да.
– Примите эти обручальные кольца как символ вашей семейной верности и единства. Обручитесь ими.
Я не знал, кто писал этим «исполнителям обрядов» их речи, но ещё в своей предыдущей жизни испытывал настоящий испанский стыд, когда также стоял в зале ЗАГСа и слушал эту обращенную ко мне ахинею. Конечно, там уже не было ни слова про советский народ, партию Ленина или коммунистическое грядущее – какое грядущее, когда кругом капитализм и неизвестно, что принесет завтрашний день. Но сейчас это обязательные реверансы правящей идеологии, и хорошо, что они относительно лаконичные, а не как в комедии Рязанова – «коротенько, минут на сорок».
Мы обменялись кольцами – их нам отдала мать Татьяны; Нина Павловна рассказывала, что эти кольца они покупали с первым мужем ещё до войны, и называла чудом, что они сохранились в то лихое время. Кольца, правда, были нам чуточку великоваты, но этот недостаток всегда можно было исправить в ближайшей ювелирной мастерской, до которой мы пока не дошли.
Потом ещё раз пришлось что-то подписывать – сначала нам с Татьяной, а затем и Максу со Светланой. Мы выдержали перечисление наших имен и уверение, что отныне мы – продолжатели рода своего во имя блага государства, личного счастья и бессмертия советского народа. Выдержали и гимн Советского Союза – впрочем, эта музыка была много лучше слегка навязчивого марша немецкого композитора.
Но всё заканчивается, и хорошее, и плохое. И я как-то вполуха слушал слова исполнительницы обряда:
– Вы, Виктор, уважайте Татьяну как друга верного, берегите ее как мать ваших будущих детей. Наше советское общество возлагает на вас обоих обязанность — вырастить их честными и чуткими людьми, трудолюбивыми и мужественными гражданами...
Я всё равно собирался поступать именно так.
А потом меня ждал сюрприз – оказалось, что семья Татьяны сняла расположенное неподалеку кафе, так что вместо возвращения домой нам пришлось ещё пару часов сидеть в душном зале и слушать славословия в наш адрес.
Но и это закончилось – хотя Евгений-старший настойчиво намекал, что было бы неплохо продолжить банкет ещё и завтра, на квартире родителей Татьяны, но от этого праздника жизни нам удалось отвертеться.
***
– Это всё дядя Женя, он вечно так... а мама с папой с ним даже не спорят, бесполезно. Как же хорошо, что всё закончилось...
Татьяна скинула туфли и прямо в своем балахоне упала на кровать, предварительно свалив в кучу все подушки. Я её понимал, после пережитого застолья спина у неё, наверное, болела неимоверно, тем более что она не смогла отказаться от высоких каблуков – того ещё орудия средневековых пыток.
– Надо было никому не говорить, забежали бы тишком, потом похвалились бы, – согласился я. – Но я тоже рад, что всё позади.
Я прислушался к себе. Эту женщину я впервые увидел семь месяцев назад и в тот момент очень хотел, чтобы она стала моей, хотя и не подозревал, что она буквально принадлежит Высоцкому – тому самому, который в моем будущем был настоящей легендой. Казалось, где я – старший лейтенант госбезопасности, один из тысяч, не имеющий никаких привилегий – и где эти люди, которые для меня из января 1972 года какие-то персонажи из старых-старых сказок. Но в итоге всё повернулось так, что и я уже не старлей, а целый майор всё той же госбезопасности, и Татьяна, как оказалось, вовсе не вещь в распоряжении легендарного барда. Правда, они разошлись в этом году и в той версии истории, которая была до моего вмешательства, и случилось это как раз из-за ребенка – но тогда это был ребенок Высоцкого, а теперь этот ребенок – мой.
Был ли я от этого счастлив? Пожалуй, да, даже очень. Теперь у меня есть семья, а это дополнительный стимул, чтобы сражаться с врагами моего государства насмерть. Я вовсе не хотел, чтобы Татьяна проходила через те испытания, через которые прошли все актеры в девяностых – отсутствие работы, нищенская зарплата, необходимость калымить на стороне... К развалу СССР ей было пятьдесят – не самый лучший возраст для актрисы, чтобы пересобирать карьеру заново, я сходу не смог припомнить ни одного примера такого перевоплощения. Так что пусть всё идет своим чередом, а Татьяна спокойно выходит на сцену Таганки – или любого другого театра, который она выберет, если не захочет возвращаться к Любимову и Высоцкому – и играет те роли, которые будут подходить её возрасту и таланту.
