Но было поздно. Этого хватило, чтобы взбунтовались почти все, и девки, позабывшие про колдовство, огромной кучей понеслись на рыцаря, вопя и вереща, как стая касн.
Йер точно приросла к земле, и, все еще касаясь шеи, наблюдала, как толпа захлестывает Ротгера, дерет ему лицо, рвет волосы — и дальше можно было разобрать только возню и крики. Она силилась понять, что делать — помогать ли чародейкам или рыцарю, бежать ли за подмогой? Что ей, орденской сестре, на самом деле полагалось сделать? Полагалось ли вообще?
Вдруг что-то громыхнуло, и разрозненную суету сменили уж другие крики. Йер почувствовала раньше, чем на самом деле поняла — отлично знала это чувство, когда мир как будто бы застыл, и воздух замер, морось зависала каплями, что перестали лететь вниз — так колдовали маги. Грань разорвалась огромной трещиной, и чародеек просто разметало в стороны.
Брат Ротгер поднялся. Небрежно провел пятерней по волосам, откидывая их с лица, смахнул с плаща несколько комьев листьев и травы и лишь тогда с презрением окинул взглядом чародеек, что барахтались в грязи. Демонстративно перебросил полу за плечо и приподнял рукав, чтоб в мутном свете зыбкого утра продемонстрировать айну на загорелой коже.
Не просто маг — высокий Род, иначе не показывал бы так.
За это время чародейки стали подниматься. Он с гортанным хохотом махнул рукой вниз — и порыв шквального ветра со стеной воды вдавил их грязь и распластал.
Йер с удивлением осознавала, что ее не зацепило. Рядом с ней лежали те, кого макнуло в жижу, но она стояла и не чувствовала ничего, кроме огромной силы заклинания. И так же не задело и Герраду.
Колдовство отхлынуло, но в этот раз колдуньи не спешили подниматься. Обессиленные, они сплевывали грязь, пытались утереть ее с лица, и было видно: он вбил в них покорность.
— На колени и ползите. Снова в два ряда, как и стояли — приказал брат Ротгер.
И они ползли.
Перед глазами Йер полдуньи, что не разговаривали с ней за то, что она Мойт Вербойн, как чернь барахтались и вошкались в грязи. И в этот миг она не чувствовала жалости — одно презрение.
Она и раньше знала: люди любят стоять на коленях, до смешного любят. Почему-то думают, что смогут так расположить к себе тех, кто сильнее, но на самом деле — это было видно в глазах брата Ротгера — могущественным просто нравится смотреть, как кто-то унижается. Их не жалели, не прощали, уж тем более не исполняли их желаний — просто упивались унижением и тем величием, каким желали их облечь коленопреклоненные.
И в следующий раз он сыщет новый способ их унизить и поставить на колени.
— Вам сегодня полагалось уяснить одно: что если вам приказано, ты вы без возражений исполняете. Не думаете и не препираетесь, а просто делаете. Если вы не в состоянии подняться, натянуть одежду и пойти за командиром, не уляпавшись по самую макушку, то вам тут не место. Если хочется играть в любимых дочек знатных папенек, то я напоминаю: будь вы им нужны — никто бы не отдал вас в орденские сестры. Выдали бы замуж, и вы высирали бы сейчас по пятому, десятому, какому еще выблядку, а не торчали здесь. А раз вы тут, то значит это лишь одно: на вас всем срать. Подохните вы или под наемника подстелитесь — кому какое дело. Я бы мог хоть тут велеть вам отдаваться мне в порядке очереди и прирезать всякую, какая станет спорить. Выкину потом в кусты и кто докажет, что то — не зверье и не заблудший еретик?
Он снова обводил их взглядом, и Йер верила — так не смотрели на людей. Он видел инструменты, нужные лишь для того, чтоб воевать: как нож строгает, как стучит кузнечный молот, как разит стрела — без мыслей и без возражений.
Это видели и чувствовали все, но Йер в отличие от них осознавала, что не злится. Может, потому что в глубине души отлично знала: этого хотят и Духи, и того они и добиваются, когда лишают всякого, что может помешать служить, — чтоб человек стал инструментом их великой воли.
Ротгер посмотрел вдруг точно на нее.
— Ну, эту знаю, — он небрежно кивнул в сторону Геррады, — а вот кто у нас такой послушный тут?
— Йерсена Мойт Вербойн, — немеющими из-за холода губами выговорила она.
— Ну кто бы сомневался! Ни подругам не пошла помочь, ни командиру. Это Мойт Вербойны любят — вроде как и тем, и тем зад подлизнула, да?
Он пошел к ней, перешагивая через распростертых чародеек. Встал напротив, взял за подбородок и небрежно повертел.
— А жаль. На рожу миленькая, только никакого интереса — без меня уж сломанная, — и он отпустил ее и повернулся к остальным. — А вам скажу: как орденские сестры вы — говно, причем говно бездарное и бесполезное, но девок годных среди вас отыщется. Надумаете извиниться за сегодняшнее или же потом еще за что — по вечерам в своем шатре я склонен слушать и прощать. Хоть так на что-нибудь сгодитесь.
День так и не разошелся, так и оставался мрачным, пасмурным и полным серости, но оживленная возня хоть чуть его облагораживала — а возни той возле котла кашевара было много.
