Йер с другими чародейками стояла в длинной очереди. Она силилась не замечать, как снова стала среди них чужой, и как даже доселе примечавшая ее Йоланда избегает сталкиваться взглядом.
Настроение было поганое, как и у всех. Колдуньи улучили время чуть отмыться, но нисколько не приободрились. Кто-то всхлипывал и все никак не мог остановиться. Еще кто-то сломленно шептал:
— В чем он неправ? Мы — матери и жены, а не… это…
В ответ ее приобняли, и кто-то также тихо взялся бормотать слова поддержки. Йер неловко было понимать, что, как бы ни хотела, она не способна разделить их чувства.
Да, ей было страшно — из-за брата Ротгера и из-за них самих: ей Йергерт много лет показывал, как можно обвинить в любой своей беде того, кто совершенно ни при чем — но страх ее, похоже, был иным. Она, к тому же, не испытывала злости или отвращения и не была унижена. И, ко всему, не видела себя ни матерью, ни чьей-нибудь женой — уж про нее брат Ротгер был не прав во всем.
Геррада все вилась вокруг Йоланды и заламывала руки.
— Вы не понимаете! Я ведь из Гейно, и я знаю его! Он… Он… жуткий. Вы не станете ведь злиться на меня за страх?
Йер раздражало то, как та заискивающе заглядывает мрачной рыжей чародейке в хмурое лицо. Йоланда не рыдала и не причитала.
— Знаешь, говоришь… — пробормотала она, явно размышляя. — Ну так расскажи нам.
В ней, конечно, что-то поменялась — она стала то ли холоднее, то ли собранней, и с этой переменой сделалась, пожалуй, устрашающей.
Другие сгрудились вокруг, желая слушать.
И Геррада, запинаясь, рассказала, что брат Ротгер был из тех, кто упивается мучениями, что он всякого всегда готов унизить и сломать, и что ей лично доводилось видеть четверых, кто предпочел убиться из-за страха перед ним. И еще сколько-то сбежали — их потом судили. Говорила и про то, что не было полусестры, какую он не взял бы силой, равно как он брал селянок или вовсе любых девок. И еще добавила, что не встречала никогда кого-то столь жестокого и столь бесчеловечного.
— Однажды в замок пришла девка из какой-то деревеньки, попросила брата Ротгера и рассказала, что после того как он с ней… Словом, она понесла. И он оставил ее при себе и развлекался с ней, а как живот ее стал уж совсем большим — так он вспорол его, отрезал ей обе руки и за ногу болтал перед ее глазами чадо, вырезанное из ее чрева, пока та до смерти истекала кровью!..
— И ты лично это видела? — не утерпела Йер.
Все чародейки обернулись на ее, и взгляды их были остры и холодны.
— Нет, так рассказывали. Это было до того, как меня батька отдал в замок.
— Мало ли, чего рассказывают, — мрачно буркнула Йерсена. Не могла поверить, чтоб он оставался в Ордене после такого. Ладно на войне, но в собственном конвенте — просто невозможно. Да и ей самой не приходилось ни про что такое слышать, хотя сплетни пфлегерских и фогтских замков братья то и дело привозили — уж такое громкое событие они не пропустили бы.
— Ты будешь его защищать? — вскинулась Дрега.
— Не его, а Орден. Мы — не сборище ублюдков и головорезов, и такому не доверили бы плащ.
От взглядов Йер едва не ежилась, но сдерживалась, и вздохнула с облегчением, когда всех отвлекло нелепо громкое “Л-ля, уж второй день между ног болит!” от серого плаща, что плелся мимо с миской. Бледный и осунувшийся, он втолковывал это приятелю, махая ложкой.
— Ну, ты главное не повторяй за тем… как его звали? Ну, кто зуд в паху решил унять об дырку в гнезде шершней. Его, помнится, похоронили с тем гнездом — так хер распух, что было не достать…
— Так ведь уже почти зима, какие шершни…
За день ветер разошелся до того, что не было спасения и за крутыми склонами оврага — рвал плащи, прически и подолы. Шквальные и своевольные порывы первый раз за много дней рассеяли туман, но небо оставалось мутно-белым.
Костры льнули к веткам и поленьям, но в другой миг уж рвались с них, словно пожелали вовсе оторваться и освободиться. Взбудораженное пламя уже опалило не один подол.
И из тугого рыбьего хвоста вытрепывало пряди, а уж челка вовсе встала дыбором. Йер даже не пыталась поправлять. Она старалась поплотнее запахнуться в плащ, но даже плотный ватмал толком не спасал, а уши со щеками вовсе жгло — настолько беспокойной выдалась погода.
Вечером толкаться к кашевару ей пришлось одной, не вместе с остальными чародейками — те сторонились, а напрашиваться или извиняться она посчитала унизительным и жалким… Именно тогда ее нашел вдруг Содрехт.
В его руках уже дымилась миска, но он все равно встал рядом с Йер и с нею дожидался ее очереди.
— Слышал, вы сегодня с Ротгером знакомились, — задорно бросил друг. — Хлебнули грязи?
— Значит, он со всеми так, — отозвалась Йерсена. — Неужели не одергивал никто?
Не сказать, чтобы она ждала, но думала, что ведь наверняка случалось оказаться здесь колдунье, за какую было кому заступиться.
— А с чего бы? — Усмехнулся Содрехт. — Он все делает как надо. Ты потом поймешь.
— Что я пойму?
