Где-то в стороне из-за тумана полетели звуки боя, быстро обернувшиеся криками, вибрирующими агонией и болью. Братьев резали как скот, все стало беспощадной бойней — да и стоило ли ожидать иного от еретиков? Их подгоняло ликование, а братья больше не имели сил сражаться.
В самом деле, толку драться, если путь назад отрезан? Им не перебить сил Линденау только теми, кто на этом берегу. Нет командиров, нет приказов, нет знамен и строя — ничего. Лишь умирать и оставалось.
Линденау снова собрал жатву, и она была обильна и щедра. Еще раз липы напитались кровью — Орденской и праведной, уплаченной за веру.
Йер таращилась на остов переправы. Руку жгло невыносимо, но потерянность как будто отгоняла боль.
Здесь не возобновился бой. Немногие живые братья не пытались браться за оружие — кого-то резали, но большей частью те, кто опустился на колени и сидел понуро и бессильно, мало интересовали обессилевших еретитков.
Вдруг кто-то протянул Йер руку.
— Вставай, девочка. Вставай. Еще детей мне не хватало убивать.
Мужчина перед ней был из врагов. Сюрко в крови, но сквозь нее угадываются цвета — зеленый с желтым Мойт Вербойнов, вышитая липа. По ней брызги — молодой листвой.
Йер уронила взгляд. Ей в этот миг понадобилось посмотреть туда, где Йергерт, скрюченный, но все еще живой, валялся без движения. Он чуть дышал, таращил уцелевший глаз. Она не знала, видит он ее, или уж в забытьи, но поняла: ни в коем случае. Не перед ним.
— Лучше добей, — сказала она глухо. — Выкуп за меня не выплатят. Добей.
Она заставила себя поднять глаза. Из них сочились слезы — попросту от боли: руку жутко жгло, на месте пальца — так совсем невыносимо. Йер сжимала ее, не решаясь отпустить — казалось, палец отпадет совсем.
Мужчина ничего ей не сказал. Стоял, смотрел — и вдруг над полем боя запел рог. Йер догадалась: то еретикам командуют отход.
Мужчина глянул на нее последний раз, дал ей еще мгновение, чтоб передумать, и, качая головой, поплелся прочь, со временем переходя на тряскую натужную трусцу.
Йер думала о том, что он не знал: он ведь почти что спас наследницу этих земель и замка. И кольцо, какое было с ней так много лет, едва не возвратилась в стены, где ему и полагалось быть.
Она еще раз уронила взгляд на Йергерта.
— Забавно, да? — ответа она не ждала.
Решившись отпустить больную руку, Йер несмело подползла поближе, прикоснулась к разметавшимся по грязи русым волосам.
— Так много лет друг друга ненавидели, собачились — и вместе сдохнем. Ведь смешно.
Его ресницы дрогнули. Он чуть моргнул и будто попытался шевельнуть губами, но Йер только покачала головой и даже рассмеялась, тут же сжав зубами щеку изнутри — почувствовала, что смешок сменяется рыданиями.
— Что бы ты там ни хотел сказать — уже неважно. Даже если не хотел вообще.
Вокруг лежали и сидели люди. Парочка стояла. Но все те, кто был еще здоров и цел, бежали в рощи, растворяясь среди лип.
Туман как будто ослабел и истончился, только рваные клоки висели над холмами. Йер увидела, как к ним по склону кто-то движется — нелепо одинокая фигура. Шлема нет на голове, растрепанные волосы полощутся…
То был мужчина, явственно побитый, но без крови и заметных ран. Он замер, потоптался, не спеша снял с рук перчатки, размял пальцы…
Йер все не могла понять, что он такое делает, пока не ощутила расходящуюся грань, из-за какой вот-вот должна была политься ужасающая мощь.
Тогда-то стало ясно: это маг. И он пришел избавиться от всех, кто оставался. Йер в последний раз взглянула на распластанного Йергерта и только и могла, что рухнуть сверху и зачем-то потянуться к грани — ей не потягаться с магом. И густая чернота перед глазами это только подтвердила.
Глоссарий
Ма́нтлет — щит больших размеров, используемый при осадах.
Орден встретит новый день, считая, скольких потерял. Кто пал, а кто в плену — узнает много позже, скольких-то запишет в дезертиры, а оставшиеся станут думать, что пора бы расползаться.
Кнехтам — на свои наделы, братьям с полубратьями — в конвенты, а компаниям наемников — кутить и пропивать все заработанное. Но до тех пор еще сколько-то минет, а в первый день — еще не до того.
Командованию останется хвататься за голову — бой проигран, Линденау недоступен, и придется позабыть о нем до тех пор, пока по весне грязь не сойдет и не удастся навести настил на переправе. В утешение им будет Майштен — пока основные силы бросили на штурм, а дымка опустилась с неба, поднялась с реки, еретики его оставили.
Едва это заметят, как велят всем, кто остался зимовать, перебираться в замок.
За всем этим из одной предосторожности людей пошлют стеречь остатки переправы и прочесывать пологий берег — мало ли.
На нем отыщется немало тел: всех тех, кто рухнул в реку, Эрхлинд понес вниз и прихотливо раскидал среди густого ивняка и камышей — их стащат на телегу, чтоб похоронить, как полагалось. Разумеется, не всех — иных спихнут обратно в воду, чтобы не корячиться в ужасно ледяной воде, не мучаться и не таскать…
