Йотван смотрел с сомнением: в Великом Доме не назвали бы ее так просто. Задумался на миг, уже почти рукой махнул: пусть бы другие разбирались — но его последняя смешинка догнала.
— Йерсе́ной будешь.
Над лесом воронье вилось, и птичьи крики временами пробирали до костей. Йотван порой взбирался на пригорок и задумчиво смотрел, как над редеющими кронами в небо столбом уходит темный дым или же птичья стая вьется низко-низко, суетится, борется за лучшие куски.
Сам он предпочитал не лезть, подальше обходить все села. Лишь изредка, случалось, выходил к околице и оставлял монетку в выдолбленном в камне углублении, залитом уксусом. Селяне взамен выносили что-то из харчей и оставляли у того же камня. Он ждал не меньше получаса с их ухода, прежде чем забрать — авось ветер снесет заразу, если вдруг она сюда уже пришла.
Девчонка плелась следом, тихая и смирная, не смеющая ныть, даже когда с трудом могла поспеть за его шагом. Он временами пробовал замедлиться, но плюнул — с тех пор, как начался падеж коней, и перемерли рыцарские скакуны, он слишком привык к маршевому темпу; казалось, ноги набирают его сами.
Быть может, потому девка была тиха — все силы тратила на то, чтобы не отставать. Лишь изредка, особенно в ночной тиши, готовясь засыпать, он слышал, как она негромко шепчет ерунду под нос — случалось ему разобрать, как она повторяет данное ей имя, привыкая, или бормочет что-то про рассвет.
Он пробовал с ней заговаривать — утром и вечером, когда запаливал костер, и днем, когда они вставали, чтобы коротко перекусить — но девка мялась и дичилась, отвечала односложно. Только и выбил из нее, что и сама не знает, сколько по лесу шаталась — не учили счету; да еще то, что родилась она в тот год, когда и началась война — лишь потому возраст и называет. Сама не знает, сколько это — полудюжина — за взрослыми бездумно повторяет.
И все-таки девка смелела, привыкала. Порою он ловил ее на том, что она долго, пристально его разглядывала: ей непривычно было острое и угловатое лицо, столь характерное для Северной Земли Вейе́ра, из какой он родом, но необычное и чуждое здесь, в самом сердце Лангела́у; ей странно было видеть рыжий клок в отросшей бурой бороде и чуть косящие в разные стороны глаза; ей любопытно было, почему кольчужный капюшон он, считай, вовсе не снимал, хотя волок весь остальной доспех в мешке — все эти мысли проступали на замызганном детском лице. Еще денек другой — и с нее станется начать расспрашивать. Пока же ей хватало смелости только на то, чтобы зажато и неловко, словно между делом, начать помогать по вечерам: она запомнила, как он укладывал шалашиком тонкие веточки, чтоб развести костер, и повторяла за ним, в сущности, недурно; дотошно разбирала на волокна жесткое и неподатливое вяленое мясо, чтобы накрошить в жидкую и почти безвкусную похлебку.
Йотван все это замечал, посмеивался в бороду, но ничего не говорил — пусть делает, раз может.
А меж тем осень все сильнее разгоралась: сжирала реденькую, сохранившуюся еще зелень, разливалась стылым холодом в прозрачном воздухе, марала небо, обещала скорые дожди. Клоки тумана выползали в сумерках, вились вокруг стволов, льнули к ним дымчатыми пальцами, на коже оседали ледяными каплями. Из камышей тучами поднималось комарье, лезло в глаза и в нос, гроздьями повисало на ладонях и лице — их жирно разукрасили кровавые следы от перебитых тварей. К реке было не сунуться.
И Йотван торопился. Поглядывал на небо, скребя бороду, хмурился и спешил, привыкший ждать коварства и подвоха от мутнеющей над ними синевы — на Полуострове дожди по осени вливали, не щадя ни человека, ни скота, ни заболачивающихся в жуткую распутицу дорог. Он на ночь отдавал девчонке плащ из теплого плотного ватмала, чтоб та не дрогла в тонкой рваной котте, что почти не грела.
Тогда-то девка наконец заговорила.
Тем вечером она возилась у костра и выронила перстень из-за пояса. Тут же схватила его в горсть — вместе с травой, с землей — и спешно сунула назад — и Йотван все-таки не утерпел:
— Откуда у тебя кольцо?
Девка привычно мялась и отмалчивалась, бросала взгляд из-под завесивших лицо волос, и все же буркнула тихонько:
— Матушка дала.
— А матушке откуда перепало?
За дни, что миновали, он успел подумать: не Мойт Вербойны ее воспитали, вот уж нет. Великий Дом воспитывал детей не так, эта — селянка, тут не спутаешь. А значит, решил, он, девка — ублюдок; только вот откуда у нее тогда фамильное кольцо?
— Не знаю.
Она, чтобы занять себя, подобрала дубовый лист и принялась мять в пальцах — он не иссох еще и не крошился.
Как и все прошлые разы давить Йотван не стал — пусть уж молчит пока, в Ордене разберутся. Лишь хмыкнул в бороду, рассматривая, как она сковыривает с листика чернильные орешки и пытается расколупать и их. Только когда ей надоело, и она хотела было бросить их в костер, он помешал — руку перехватил.
На удивленный и испуганный взгляд пояснил:
— Нечего сор в огонь бросать. Разве на научили, что он свят?
Она таращилась во все свои огромные глаза, но не решалась пискнуть.
