Такой она была похожа на обычного ребенка — в Лиессе при приюте их таких вот — тьма. Йотван прищурился через костер, подумал против воли: ведь у него, быть может, дочь почти таких же лет. Если жива.
И, может, и не зря Духи вели его назад живым.
Место ему не нравилось. Не нравились мостки и берег речки, явственно расчищенный, не нравился неумолкающий вороний крик. Птицы не затихали ни на миг, и вопли их вибрировали в воздухе, порой будто чуть отдалялись и почти что превращались в эхо, а в другой миг вдруг вспыхивали с новой силой, еще яростней, еще остервенелей. Сперва шум раздражал, но время шло, а птиц, казалось, собиралось только больше. Теперь их голоса противно отдавались в голове, и Йотван знал, что если уж стая так долго делит падаль, значит, дело — дрянь.
И все же у мостков они остановились. Девчонке, вымотанной быстрым шагом, надо было подышать, а время подошло к полудню — стоило перекусить.
Над лесом облака сложились в мраморный массив, против какого крик ворон звучал лишь заунывнее и горче, но здесь, над головой двух путников, небо осталось по-лиесски голубым и ясным; солнце грело. В его лучах рябь на реке блестела белизной.
— Чего они орут?..
Девчонка спрашивала больше у самой себя и неприязненно косилась на желтеющие кроны — за ними птиц не различить; лишь жуткий гвалт, поднятый ими, долетал. Мелкая нервничала.
Йотван умыл лицо, довольный тем, как ненадолго гаснет зуд, смытый осенним холодом воды, и тоже глянул в сторону, откуда летел крик.
Дыма над лесом не было, и стая не вилась. Значит, спустилась ниже и пирует.
Он предпочел бы обойти подальше и не лезть, только сказал бы кто, где обходить. Думал поторопиться и пойти быстрее, но, похоже, лишь приблизился. Уйти прочь от реки он опасался — не найдет потом, а ни моста, ни лодки в камышах, не отыскалось — только пара вздутых тел. Поэтому махнул рукой, решил остановиться и дать девке отдохнуть — если уж дальше надо будет убегать, то передышка пригодится. Пусть.
— Морду умой, пока место хорошее, — велел он скупо.
Она не спорила, только покорно опустилась на краю мостков. За это время он достал еще не зачерствевшую краюху — черствую приберег на вечер, для похлебки, — кусочек мерзко пахнущего козой сыра, да горсть яблок-дичек — собрали по пути, когда случайно подвернулось дерево, усыпанное ими гуще, чем листвой. Слабый эль обещал вот-вот испортиться, но, тщательно принюхавшись и чуть лизнув, Йотван решил, что пока все-таки сойдет — что не допьют сейчас, то пустит в суп.
Вороний крик сумел похоронить и плеск воды, и тихие шаги, когда девчонка вяло подошла. Она уселась в гущу уж давно отцветших одуванчиков и привалилась к жерди в основании мостков — впрок отдохнуть. Пока жевала, запивая элем сыр и хлеб, подобрала с земли очередной дубовый лист с чернильными орешками — вот уж покоя они не давали ей.
Йотван из раза в раз смотрел и думал: здесь в этот год их не собрали по весне для Ордена — было не до того, выходит. А ведь богатый на них край — сколько чернил и сколько краски можно было переделать.
— Чего ты их все время подбираешь? — спросил он.
— Смотрю, что там внутри.
— Можно подумать, что-то интересное найдешь. Во всех одно и то же.
Из-за неумолкающего крика птиц ответ он разобрал с трудом. Не то чтоб девка говорила тихо — голос у нее дурной, вечно сливается. То с шелестом листвы, то с шебуршашей в камышах рекой, то, вот, с вороньим карканьем.
— Мне раньше портить их не разрешали, — после унылого и долгого молчания отозвалась она. — Мы по весне их собирали всей деревней и куда-то отдавали. Матушка по рукам секла, если испорчу…
— Так знамо дело, я бы тоже сек, если бы поздно не было. Теперь, по осени, они уж бесполезные.
— А почему?
— А потому, малявка, что весной их собирают, чтобы краску делать черную. Или чернила. Много народу в черном видела, кроме нас, орденских?
Девчонка наклонила голову и пристально рассматривала плащ. Он пусть и вылинял, пусть и запачкался, а все равно угадывалась еще чернота.
— Не-а, — призналась наконец она.
— Как раз поэтому не видела, что ткани черные не так-то просто получить. Знаешь, как эти плащи делают? Берут черных овец, чью шерсть никто не может продавать раньше, чем Орден заберет свое, красят сначала синей вайдой, а потом, — он поднял расковырянный орешек, — этим. Больше ни из чего такой хорошей краски не выходит, как из этого. Поэтому-то ни в одной красильне, кроме орденских, ею не красят — слишком редкая и дорогая. Всем остальным эти орешки можно только на чернила пользовать. Понятно?
Она уж было собралась что-то еще спросить, но вдруг лицом переменилась и без слов ему за спину указала. Йотван взглянул — от леса к ним шел человек.
Женщина в красной котте ковыляла чуть неловко — не спотыкалась, не хромала, просто скованно шла и нетвердо. Солнце, стоящее в зените, ослепляло — не разглядеть ее лица.
Йотван встал и шагнул вперед, взбираясь от воды на маленький пригорок.
— Ты кто такая будешь? — крикнул он.
Щурился, напрягал слух, но — напрасно: только невыносимо яркий свет и птичий крик; не разобрать ответ.
