Затем же оголтелый страх заменит столь же оголтелое веселье: город будет жрать до пота, срать до слез, разврат и пьянство завладеют улицами. Вместе с ними понесется целая волна срамных болезней, и немало падут жертвами своей же похоти. Вот ведь ирония: перетерпеть и голод, и чуму и помереть из-за того, что умудрился позабыть, как хер держать в штанах.
Но все-таки город сумеет возродиться и оправиться.
Оправится и замок. Сколько-то полусестер и полубратьев голода не выдержат, а с ними же и несколько детей. Облатов с рыцарями будут кормить до последнего — те уцелеют все. Чума перешагнуть ущелье так и не сумеет.
По орденским Магистр вывесит на древо ленту, по приютским — настоятельница — хмурая и ставшая лишь жестче в непривычной худобе.
Чуть только посчитают мертвых и живых, вернут порядок и освободят руки и головы, как Йишку вышлют в дом терпимости — куда б ее еще, полуслепую? В городе ее никто не примет, да и Йотван не решится на том настоять — зимой там все еще будет твориться отвратительный послечумной кошмар.
Он вскоре после этого уедет с поручением на север, а едва вернется — настоит, чтоб его отпустили на войну.
Со временем из Шестиградья возвратится Йергерт — раньше, чем хотелось Вельге; раньше, чем она сумеет в суете послечумной возни заняться тем, чтоб убедить уехать Гертвига. Мальчишка ступит в замок с ворохом рассказов, что там повидал, и будет задирать нос только больше прежнего. А Бурхард будет обучать его дотошнее, чем обучалось большинство облатов — рыцарь бы не отпускал его даже в сортир, если бы мог. Все что угодно, чтобы позабыть, что где-то посреди безумия чумы исчезли без следа жена и дочери, и всего памяти о них, что слова бабки из прислуги дома по соседству: “А… так сдохли вроде”.
Йерсена же будет учиться. Магии — старательней всего. И часто будет пропадать по тихим и укромным уголкам. Брат Кармунд станет ей добрым учителем — и пусть он, будучи мужчиной, имел непохожий дар, он мог достаточно ей рассказать, чтобы старательная ученица удивляла всякого успехами.
Ей будет в радость. И она не будет оставлять себе ни времени, ни права думать, что, быть может, потеряла больше, чем сумела получить.
Она запомнит эту осень, как время костров и жертв.
Часть III
Три таинства Духов
Четырнадцатый год с начала войны на Ильбойском полуострове
Глава 1
На площади шумел народ — не каждый день казнят еретика. Шум было слышно и с другого конца улицы.
Йегана бросила короткий взгляд и отвернулась, поспешив к крыльцу. Особнячок с зеленой крышей замер среди череды таких же, и, как большинство домов столицы, западными окнами смотрел на красоту долины, а восточными — на толчею жилых кварталов.
— Народ волнуется, — заметил Монрайт глухо, идя следом. — Будут бунты под конец зимы.
— Добро, если не раньше.
Дверь, запертая слугами, отрезала шум улицы и стало гулко, сумрачно и тяжело.
В особнячке жила Маргре́да, их невестка, вдова старшего из сыновей. Вдова второго умерла в чуму, и ее сын свалился на Маргреду. Если бы не мальчики, она бы не жила здесь, а давно сыскала кого нового в мужья — не собственными силами, так милостью семьи.
Ее родному сыну было десять, а второму — семь. Никто из них не вспомнил бы отцов, и оттого встречать этих мальчишек было тяжело — они казались издевательством над памятью.
Брат Монрайт из-за этого ужасно не любил таких визитов. Он слишком дорожил даже остатками воспоминаний, чтобы мочь смотреть без горечи на подрастающих детей. Йегана относилась к ним теплее мужа, но гораздо холоднее, чем хотели бы сами мальчишки и их мать. Она и со своими не была воркующей наседкой, а теперь — уже и не сказать, не такова ли попросту ее натура, не отворотила ли ее, как мужа, смерть родных детей, не тяготит ли ее осознание: едва ли эти мальчики продлят Род Линденау, но других наследников не будет.
Маргреда встретила их в светлой комнате и приняла со всем почтением, но ровно с тем же холодком, какой встречала и с их стороны. Немолодые уже няньки завели мальчишек, чтобы те во всей красе продемонстрировали себя бабке с дедом, рассказали о своих успехах — к ним ходили мастера, чтобы учить мечу, охоте, Книге.
Йегана скупо улыбалась им, расспрашивала и лишь мимоходом слушала ответы, Монрайнт вовсе коротко кивал. За годы он успел недурно убедить себя, что в этих двух щенках нет ничего от до сих пор любимых сыновей.
Мальчишек увели. В столовой звякала посуда — накрывали стол. Через окно летело эхо гомона толпы с той самой площади.
— Год снова неспокойный, — отстраненно глядя на толкающийся под стенами люд заметила Маргреда. — Будто Духи прокляли столицу: то чума на наши головы, то бесконечные разбои, то теперь вот простой люд, глядишь, возьмется бунтовать. Фердамт ниже по улице, стоящий еще со времен чумы, только на днях сподобились хотя бы взяться разбирать — и то лишь потому, что там намедни покалечился сынишка мойта Ми́нхарда. Нехорошо здесь стало.
