Маг приподнялся. Длинные волосы блестящим полотном доброго шелка потекли с плеча и спрятали и орденский знак на груди, и шрам через ключицу. Когда-то Йер спросила. Он сказал, что как-то раз его едва не разрубили пополам, но меч увяз в перекореженном доспехе. Целительницы после собирали по кускам ключицу и лопатку, и никто не верил, что получится — а вот поди ж ты. Брат Кармунд еще пошутил: болтают, будто после этого вся жизнь меняется; едва не умерев однажды, не бываешь прежним, но его и смерть не переделала. Упрямей оказался.
— Глупость, — сказал он, и в голосе звучала нотка вечного смешливого веселья. Йерсене она нравилась. — Ты обещала это взамен на услугу, потерявшую свой смысл. Почему не отказалась?
Йер вздохнула и перекатилась набок, чтобы быть к нему спиной.
— Не захотела.
— Почему?
Солнечный лучик плюнул золотом на стену — Йер разглядывала след сквозь волосы, упавшие в глаза. В нем еще больше выделялись крупчатость с шершавостью, и девочка дотронулась до камня пальцем. Спустя миг почувствовала на спине такое же прикосновение — чуть грубоватый палец мягко очертил бугрящиеся позвонки сквозь хемд.
— Да потому же, почему и все.
Ей не хотелось отвечать. Не проговаривая это вслух, ей проще было притворяться, что не знает правды и сама.
— Вранье. Ты ничего не делаешь, как все.
— Да? Разве? — прозвучало безучастно — ей на самом деле было мало дела. До разговора в целом, если уж на то пошло.
Брат Кармунд промолчал, и Йер надеялась, что он отвяжется. Но зря. Одним движением он развернул ее, взглянул в глаза — Йерсена знала этот взгляд: он говорил, что она явственно взялась испытывать его терпение.
— Я жду ответ.
За годы в Ордене она увидела достаточно людей, но только лишь у брата Кармунда было вот так — он голоса не повышал. Наоборот: когда он злился или раздражался, веселел. В нем появлялась что-то юношеское, задорное, беспечное. И она помнила, чем может кончиться такое вот веселье — помнила по драке с Йотваном.
— Я попросила магию — и вы меня учили. Да и остальное дали, — она знала, что неплохо врет, глядя в глаза.
Да и в конце концов не так уж сильно соврала.
— Что дал? Ты не просила безделушек и нарядов, как все остальные.
— Вы их приносили сами.
Кармунд усмехнулся. Йер забавно было наблюдать, как из-за этого очерчиваются линии скул — гораздо четче, чем у всех других — их лица не такие резкие, мосластые. Такие вот рельефные и острые — в Вейре да в предгорьях Парвенау и Арвириона. Здесь они встречались только лишь у выходцев оттуда.
— Гораздо позже, когда не дождался просьб. Но ведь тебе даже не нужно было, — он все улыбался. — Я многим до тебя дарил всю эту дрянь, я вижу разницу.
Йер захотела снова отвернуться, но не отвела глаза.
— Мне дали много больше воли и наказывали меньше, стоило про вас сказать.
— Да неужели? — Кармунд чуть не засмеялся. — Ты ведь не трепала мое имя в половину столько, сколько остальные. Не говорила чуши вроде “Я пойду и брату Кармунду все расскажу”, как будто мне есть дело, что кого-то высекут за то, что не сумели донести кувшин от ремтера до кухни.
Это было правдой. Она опасалась и стеснялась говорить, что вовсе видится с ним — думала, что раз все знают, что он делал с остальными, то незамедлительно поймут, что она больше не чиста. И в целом лишнего старалась не просить и не наглеть — ведь он мог сам закончить это все в любой момент. Хватило бы разок заставить его думать, что она уж слишком много хочет, что оно того не стоит.
Поэтому же и теперь она старалась придержать язык, не спрашивать, зачем ему понадобилось знать ответ. Он редко так упорствовал, и это ее всполошило: чудилось, будто за интересом кроется что-то еще.
— И все-таки вы потакали мне и всем, кто до меня. Из-за чего? Раз уж вам так плевать, — спросила она вместо этого.
Он чуть прикрыл глаза, щеку подпер. Улыбка изменилась — стала мягкой и текучей, и такой Йерсена видела ее нечасто. Он рассматривал ее — за добродушием скрывалось то, что взгляд вдруг стал оценивающим.
— А ты взрослеешь, — благодушно изрек он.
Она не знала, собирался ли он этим напугать, но вдоль хребта пошли мурашки. Она понимала, что все кончится однажды. Понимала, что, должно быть, скоро. И боялась одновременно и дня, когда это случится, и того, что в глубине души, пожалуй жаждет этого — она устала.
Вот только в день, когда он пожелает ее бросить и забыть о ней, как забывал других, она опять останется совсем одна — ненужная и обернувшаяся пустым местом, каким и была всегда.
Но не могла же она честно этого сказать, хотя расспросами он вытрясал эти слова.
На самом деле она не хотела быть одна. Хотела, чтобы кто-нибудь о ней заботился и думал. Чтоб ее любили — пусть бы притворяясь.
Он, конечно же, не притворялся, да она и не просила. Он не любил ее, как не любил всех до нее, и не пытался убедить в обратном. Но ей удавалось убедить саму себя, что все-таки по-своему он ей симпатизирует — и ей хватало. И она была признательна.
Наверно из-за этого ей сделалось так больно от того, что время ее истекало.
