— Да, последние года Духи не баловали нас ни добротой, ни милостью, — Йегана медленно разглаживала складки на коленях. — И именно поэтому нам надо теперь многое обговорить. Время недоброе, и ты, как мать, поймешь меня: детей необходимо поберечь.
Брат Монрайт слушал молча и лишь наблюдал. Он знал, зачем Йегана шла сюда, и не хотел мешать. В конце концов он столько лет предпочитал не лезть в дела невесток, что теперь почти не видел смысла. Да и ни к чему, если жена справляется недурно.
Он вместо этого раздумывал о том, кого из чародеек позовет с собою вычищать неупоко́иху в предместьях — ему пришлось вернуться, едва понял, с чем имеет дело, и Йегана уже поджидала его с тем, чтоб ехать в город. Возражать не стал — когда случалось ночевать в особняке, им не было необходимости, словно подросткам, находить углы, чтобы уединиться. Тем более, что стол ее давно уже сидел в печенках — он с годами стал уж слишком жесток, а стучащие в дверь посетители — невыносимо часты.
Конечно, Монрайт знал, что годы эти износили их с Йеганой много больше, чем они изнашивали мебель, и стучали к ней не чаще, чем пятнадцать или десять лет назад. Но время шло. Они не молодели и с годами теперь не приобретали, а теряли.
Едва ли тридцать с лишним лет назад он представлял себе что-то такое. Когда брак начинается с того, что она просит голову мужа сестры, то ожидаешь, что вся жизнь будет такой же яркой. Но она была обычной. И все трагедии в ней, все потери — и те были слишком уж обычными, такими же, как и у всех вокруг.
Монрайт любил жену. Но признавал, что ожидал, пожалуй, большего, и знал, что теперь поздно ждать, что это большее ему достанется: уж самому за пятьдесят, он потерял детей и не сумел найти ни утешения, ни радости во внуках, потому что позабыл, как проникаться и привязываться, прорастать любовью и заботиться о ком-то, к кому не привык.
— Я думала, что мне, пожалуй, пришло время возвратиться в отчий дом, — произнесла Маргреда в тот момент, когда брат Монрайт снова вслушался в неспешный разговор. — Там лучше воспитают мальчиков, и, думается мне, теперь там безопаснее, чем тут, в столице.
Монрайт отлично чувствовал, как вся подобралась Йегана рядом с ним.
— Мне нужно будет обсудить это с твоим отцом, — сказала она сухо. — Но, пожалуй, так и правда будет теперь лучше… Только сперва младшего отдай облатом в Орден — он дорос, ему пора.
Монрайт лишь хмыкнул про себя. Мальчишке трижды не свезло: сперва он потерял отца, а после мать и от нее же подхватил чуму. Ее болезнь убила, а он выжил, только черная гангрена сожрала ему яичко; лекарь отнял все, что оставалось, чтобы дальше гниль не шла. Мальчишка — на свою беду — при том не умер, и теперь был обречен быть малоинтересен всей своей родне. Быть может, ему правда место в Ордене. Не разовьется, чтоб стать рыцарем, так хоть писцом пойдет или компаном. Или будет унесен горными тварями на радость всем.
Маргреда призадумалась, прихмурилась и прикусила край губы. В итоге медленно кивнула.
Монрайт никогда не спрашивал, но думал, что, пожалуй, ей не нравилась возня с чужим ребенком, ко всему увечным. Ему было пять, когда не стало матери, и, потрудись Маргреда, мальчуган бы вовсе позабыл, что не она произвела его на свет. Однако она не трудилась, и он помнил.
— Так будет лучше всем, — Йегану удовлетворил ее ответ. — При замке его воспитают наилучшим образом, а ко всему ничто не будет отвлекать от обучения второго. Им пора заняться, подготовить его…
— Обучения чему? — нахмурилась Маргреда.
Йегана снова напряглась и вся подобралась.
— Он ведь единственный наследник Линденау. Ему нужно быть готовым править комтурством. Ты верно говоришь: в твоей семье его сумеют научить.
С Магреды за мгновение слетел спокойный благостный настрой. Она сдержалась, чтоб не выпалить “Не будет этого!”, но мысль отчетливо читалась на ее лице.
— Я не желаю отправлять его туда, там нечего наследовать, — сказала она вместо этого. — Кровавая дыра, какую, если Духи будут милостивы, наконец разрушат бесконечные бои. Там перемерло много человек. Весь Род, растленный ересью, погиб, его обороняя, ну а ваши сыновья — в попытках его взять. И я должна надеяться, что это проклятое место не сожрет и моего ребенка?
Йегана сжала кулаки, запрятав их меж складок котты. Монрайт видел, что она все эти резкие слова восприняла как хлесткие удары. Тридцать с лишним лет спустя она любила родину так, будто никогда не уезжала.
— Он единственный наследник, — отчеканила она. — Неважно, хочешь ты или не хочешь, но край лип — его по праву.
— Чушь. Я знаю, что при замке есть девчонка, дочь кого-то из твоих племянников. Вот с нею и возись.
— Она — ублюдок в лучшем случае! К тому же девка. Линденау же после войны понадобится комтур — тот, кто сможет заново его отстроить из руин, — Йегана все-таки не удержала благовидное спокойствие, позволила себе горячность неуместную и лишнюю, мгновенно выдающую то, как же отчаянно она надеялась, что там еще останется, что восстанавливать.
