— Ну и что с лицом? Накличешь дождь, испортишь всем погоду, — он легонько щелкнул ее по носу.
— Мне ведь недолго остается, да? — сама не ожидая своей смелости, спросила она прямо. — Я знаю, что вы оставляли всех гораздо раньше, чем их отпускали из приюта.
Брат Кармунд продолжал ее рассматривать — взгляд заострился и стал пристальней.
— И что с того? Боишься? Или же, наоборот, считаешь дни?
Она невольно дернула плечами и сама за это обозлилась — надо было сдерживаться, быть спокойной, потому что он приметил ее реакцию и будто понял для себя что-то без слов. И это ему не понравилось.
— Я просто хочу знать.
Он усмехнулся и перекатился на спину, уставился в высокий потолок. Там тоненькую паутинку в контуре из солнечного света колыхал сквозняк.
— Я попрощался с большей частью раньше, чем с тобой, — задумчиво проговорил брат Кармунд. — Ты вскоре сменишь здешний дормитер на дом учения, и станет неудобнее.
Она все поняла: времени оставалось до конца приюта. С жалкий месяц. Не сказать, чтобы она и вовсе не подозревала, но пришлось до боли вгрызться в собственную щеку изнутри, чтоб удержать лицо.
— Понятно.
Она села и взялась за котту, сложенную в стороне. Ей не хотелось на него смотреть, чтоб не обманывать себя надеждой, будто он хоть капельку грустит.
— Обиделась?
Взгляд грузно ощущался на спине. Она бы не решилась обернуться.
— На что? Я так и думала.
— Не знаю, но я вижу, что обижена. — Он тоже сел. — Ты в самом деле делаешься слишком взрослой, чтобы быть мне интересной, но, возможно, это к лучшему. Избавишься от нудной и надоедающей обязанности. Кроме этого не так уж много потеряешь.
Она натянула котту и разгладила все складки на боках, лишь только после этого взглянув через плечо.
— Я не увиливала от обязанностей никогда. Неудовольствия не выражала, — отчеканила она. — Я делала все, что должна, и получала оговоренное. Если этого больше не будет…
Она осеклась, не зная, как продолжить. Слишком честно было бы сказать “то больше я вам буду не нужна”. И слишком страшно. Она знала, что одна не справится.
Брат Кармунд усмехнулся — криво, терпко, с горечью, причин какой Йерсена не смогла понять.
— Если этого больше не будет, то и я буду тебе не нужен, — за нее закончил он. Спокойно, чуть насмешливо — и Йер его спокойствие задело. — Можешь не отнекиваться. С самого начала ты была честна, а я давно не мальчик, чтоб обманываться.
Она чуть нахмурилась, тряхнула головой. Не знала, как его поправить, но из-за чего-то ощутила вместо стыда жалость, и ей захотелось сделать что-нибудь, чтоб показать: дело не в этом, и она не хочет уходить.
— Я благодарна вам, — сказала она медленно, не опуская глаз. — И буду благодарна вам всегда.
Они молчали — потому что больше было нечего сказать — и в тишине смотрели друг на друга. Ни один не отводил глаза.
Солнечный свет оглаживал залегшую меж них печаль — как будто общую.
Эта их встреча не должна была вдруг стать прощанием, но чудилась теперь именно им. Быть может, потому что в первый раз они заговорили, что все может кончиться, а может, потому что осознали лишь теперь, как мало оставалось времени. И ни один из них не оказался к этому готов.
Йерсена вдруг поймала себя на неловкой мысли: ей хотелось бы сейчас его обнять. Она ни разу не позволила себе такого, но теперь хотела бы прижаться, замереть и ждать — и Духи не сказали бы, чего. Быть может, пока не поверит, что ей не почудилось, и он и правда не желает ее отпускать.
В этот миг она как никогда почувствовала — пусть всего на миг — что может убедить себя, что ее любят и что у нее каким-то чудом получилось полюбить в ответ.
Ветер принес издалека смутные голоса облатов — это их вели на тренировку, как и каждый день.
— Мне нужно на занятие, — опомнилась она и поднялась, поспешно опрокидывая в горло горечь дамской благодати.
Крошечный тесный двор дома учения по осени тонул в тени почти что целый день. Зато в него не задувал колючий горный ветер — лишь свистел где-то над крышей в вышине. Сквозь арку как всегда распахнутых ворот виднелся плац и то, как утомленные облаты вытирали после тренировки пот.
Йерсена пялилась больше от скуки, чем из любопытства.
— Смотри! — пихнула ее О́рья. — Во-о-он там Содрехт. Его видно лучше всех, он самый крупный!
— Делать, что ли, нечего?! — над ухом рявкнула наставница. — Вы все запомнили? Расскажете?
Орья демонстративно скорчила гримасу и взялась закатывать глаза, пока Йерсена монотонно начала:
— Помимо основных восьми для всех доступных направлений изменения энергии, есть и девятое — Жанни — какое тоже поддается всем, но применяться может исключительно целительницами. Лишь их особый дар дает возможность обращаться с магией внутри чужого тела так, чтоб не вредить…
Наставница без интереса отмахнулась и кивнула Орье:
— Продолжай.
— Ну… И поэтому только целительницы лечат, а все остальные — нет.
— А дальше?
— Все.
Наставница перевела взгляд на Йерсену.
— Душа есть маленькое средоточие энергии, какая, точно кровь, идет по кругу. Целительница может ощутить ее ток и подстроить свою магию, чтоб не вредить ему; все остальные — нет.
