Сквозь его свист прорывался лязг — вели еретика. Он был закован наглухо и, тощий до костей, избитый и нагой, казалось, еле волочил вес кандалов. Давно немытый, синяки и раны он скрывал под грязью, взрытой свежими рубцами, где-то воспаленными, сочащимися липким желтым гноем. Волосы засалились и прятали лицо.
Должно быть, еретик прождал немало, чтобы выйти на ристалище сегодня.
Цепи закрепили на крюках столба. Мужчина даже не пытался рваться и противиться, лишь сжался, будто мог так спрятаться от холода или от взглядов.
Йергерт встал, взглянул на узника. Йер знала этот взгляд — порою он смотрел так на нее, и вдруг она подумала, что он бы с большой радостью проделал с ней все то, что сделает теперь. Пусть он и волновался, жалости или сомнений не было — ей ли не знать, как ненавидел он еретиков.
Зрители замерли, и напряжение их будто можно было тронуть. Юноша не разочаровал.
Он подошел к еретику, схватил его за бороду и повертел лицо. Тот вздрогнул, будто увернуться пробовал — не из-за страха, а от отвращения.
— Ты грязен и уродлив, как и весь ваш род. Зарос и отвратительно воняешь — и таким ты предстаешь на суд великих Духов. Отвратительно.
Йергерт вытер руку об себя, брезгуя прикасаться дольше. Подошел к жаровне, сунул в нее ветку из заранее сложенной кучи, подождал, пока займется. Хищный рыжий огонек дрожал и рвался. Юноша невыносимо долгое мгновение не отводил глаза — и резко ткнул еретику в лицо. Сальная борода так просто загораться не хотела, а затем вдруг вспыхнула вся разом. Над ристалищем понесся громкий крик, мужчина замахал руками, силился сбить пламя — толку не было, лишь ветер бросил ему волосы в лицо, и занялись и те.
Толпа была в восторге, билась и орала, вопли ее почти перекрыли вопль еретика.
Йер всматривалась в пламя, в лицо Йергерта. Он ждал. Стоял спокойный и смотрел, как еретик падает на колени и как скованные руки силятся засыпать голову землей, чтоб задушить огонь. Мужчина медленно затих, лишь выставленные наружу ребра тяжело вздымались, да злой ветер хоронил тихие стоны.
Йергерт усмехнулся — Йер почудилось, что она это слышит.
— Ты грязен до того, что даже пламя тебя не очистит. Ну и хорошо. Не Духам же тебя преподносить.
Йергерт с натугой поднял кадку, полную воды, и вывернул ее на тело, без того искусанное холодом. Теперь ветер не пощадит его вдвойне.
А юноша как раз того хотел. Полюбовавшись крупной дрожью, он с оттяжкой засадил пинок в живот. Пока мужчина корчился, вновь поднял палку и ударил ей — та свистнула и от удара разломилась. Йергерт тогда выхватил из пламени жаровни кочергу, задумался на миг, ткнул в ногу. А чуть только узник дернулся, прицелился в раскрытый пах.
Еще раз вопль еретика смешался с воплем взбудораженной толпы, и злой экстаз перекричал агонию.
Йергерт давил на кочергу всем весом, чтобы пленник не сумел отпрянуть, извернуться. Вонь горелой плоти будто бы почувствовала даже Йер, хоть знала, что ее немедленно уносит ветер.
Юноша дождался, пока ветер этот станет остужать металл, и лишь тогда принялся бить, а еретик скрутился в узел, дергался, дрожал. Под кожей каменели мышцы — те немногие, что сохранились.
Но Йергерт не хотел этим его убить, и даже сильно покалечить не пытался. Едва захотел, сделал иначе.
Он приставил кочергу под нижнее ребро, вдавил, ударил что есть сил — и кончик показался из-под следующего ребра. Мальчишка потянул вверх, будто силился поднять мужчину.
Толпа пришла в восторг от первой крови, радостно затопала, захлопала и заорала, кто-то завизжал так высоко и мерзко, что хотелось двинуть, лишь бы смолк. Йер ощутила ломоту в висках, и ветер будто бы давил только сильнее, щеки жег. Но глаз она по-прежнему не отводила.
Ей чудилось, что она видит в лице Йергерта… досаду? Он как будто заскучал и утомился, и от этого отбросил кочергу, взял камень, и уже без всяких слов уселся поверх тела, прижал руки и ударил.
Череп раскроился быстро. Еще несколько ударов, и мозг брызнул по земле вместе с осколками.
А юноша поднялся. Бросил камень в сторону и обернулся отмыть руки во второй из кадок.
Так и совершилось Таинство Греха.
Йергерт силился не бегать по толпе глазами, но не мог. Ловил себя на этом с того мига, как ступил на вытоптанное ристалище, и на себя же злился.
Родителей он там не ждал, хоть все-таки и глянул повнимательней, чтоб убедиться. О матери не стоило и думать, но отец как будто мог бы…
Увидел и спокойствие ландмайстеров с Магистром — даже скуку. Увидел брата Бурхарда, что ободряюще кивнул, хотя по-прежнему был недоволен всем вчерашним, увидел Содрехта с извечной тенью-спутницей Орьяной, множество других людей… Он бегал взглядом из конца в конец, от ряда к ряду, и не то чтобы не знал — не мог себе признаться, кого ищет. Не хотел признать, что без внимательного взгляда рыжих глаз все кажется не тем.
Она должна смотреть — он убеждал себя. Не может не смотреть. Она ведь не отводит глаз, следит за ним всегда, не упускает из виду — и чтобы пропустить такое? Если уж даже на Очищение явилась, то сюда — должна была.
