Он чувствовал, что грудь печет от злости всякий раз, как вспомнит: пока все прислужницы смывали с него грязь прошедших лет и прошлой жизни, еретичка оскверняла Таинство своим присутствием.
Теперь ему особенно хотелось, чтобы она видела — чтоб знала, что он с радостью бы сделал с ней. Что именно ее он хотел видеть на ристалище в цепях. Он это представлял, даже не раз. Придумывал, как бы пытал ее, была бы она у столба.
На деле ощущалось все не так, как он придумал. Может, потому что у столба стоял какой-то незнакомец, на какого ему было наплевать, а может, потому что он не мог найти среди толпы ее глаза. Но все, что он почувствовал — гадливое презрение к убожеству и без того едва живого пленника. Ни удовольствия, ни интереса.
Думал, может разойдется, как начнет, но нет. Чем дольше продолжал, тем тягомотнее и гаже было — жалких нескольких минут хватило, чтобы он жалел, что нет меча, с каким все кончилось бы за мгновение. А многие ведь умудрялись растянуть ритуал на час, даже на два. Он думал, будет как они, и думал, будто ощутит себя орудием великих Духов, что карает ересь и любого, кто ей пропитался. А на деле оказался палачом, что лишь из чувства долга силился развлечь толпу.
А омерзительней всего была бессмысленность. Он обменял бы всю толпу на одну пару глаз. Она должна была смотреть. И этого отсутствия он не простит даже сильнее, чем вчерашнего присутствия на первом Таинстве.
Однако чувства эти ему нужно было усмирить. К нему шли братья: орденский капитул во главе с Магистром и брат Бурхард.
Магистр шел натужно и прихрамывал; седые лохмы обнажали череп и, казалось, все сильнее обнажают с каждым днем; выцвела кожа, вся покрылась пятнами, как скорлупа перепелиного яйца.
За ним — извечная семерка: семь плащей, семь амтскеттов, семь самых верных слуг великих Духов.
Один чуть улыбнулся — Маршал, глава Дома Сорс Геррейн. Их связывала кровь, хоть и так отдаленно, что в другой день юношу бы просто не заметили.
Все выстроились в полукруг, Магистр — рядом с Йергертом. Сердце заухало в груди — большая честь. Он вспомнил, что ждал много лет, чтоб здесь стоять, и много лет трудился.
— Сей юноша окончил Таинства! — Магистр простирал к толпе ладони. Голосу теперь недоставало силы. — Духи приняли его!
Народ зашелся, засвистел, заулюлюкал. Содрехт тряс над головой руками, Орья их сложила рупором, визжала.
— А теперь скажи мне, верен ли ты слову и крепка ли воля? Хочешь ли ты посвятить себя служению на благо Ордена? На благо Духов? С этого дня до последнего твоего дня?
— Да. Хочу.
Звучало хрипло. Йергерт чувствовал, что по спине стекает пот.
— Быть по сему! Склонись!
И юноша встал на колено — снова, как уже вставал немало раз за время всех ритуалов. За его спиной встал не отец, брат Бурхард. Он же раскрывал свободный ворот ризы, обнажал грудь и держал за плечи, чтобы те не дрогнули, когда Магистр прижимал клеймо меж сердцем и ключицей.
Йергерт далеко не сразу понял, что кричит, хоть обещал себе молчать. И хуже всего оказался запах — пахло так же, как когда он прижигал еретика.
Казалось, что клеймо держали вечность, и едва Магистр его отнял, ветер поспешил с прохладой и успокоением. А Йергерт, ощущая его колкие прикосновения, с холодным воздухом вдыхал и осознание: в груди теперь и правда будет вечно гореть Орден и его идеи — вместе с пламенем, что пляшет на гербе, какой ему носить до самой смерти.
— Встань.
Он подчинился, поднялся, стоял в оцепенении, пока капитул облачал его в фамильные цвета — рыжий и золотой. Они же надевали и доспехи: сам Магистр подал бригантину, Маршал затянул ремни. Последним сверху всего уложили плащ — тот самый, о каком годами можно было лишь мечтать.
Йергерт скользнул рукой по пламени, что складками текло с плеча.
Настало время клятвы верности. Он снова опустился на колено, чувствуя, как давит вес доспеха. Черный плащ запутался в ногах и щелкал на ветру.
— Йессе́йре, ви́ире-вас, — с усилием смог выговорить Йергерт. Свист в ушах был громок до того, что не понятно, вслух ли говорит. — От сего вздоха до последнего моего вздоха.
И с этими словами он припал губами к перстню на руке магистра — гладкий, будто бы насквозь промерзший камень вызвал дрожь.
— Подать меч!
Преподнес его брат Бурхард, он же повязал на пояс. Йергерт вытянул клинок — в нем отражалось небо, серое и безучастное. За утро счистили всю гарь и снова отполировали лезвие.
— Носи же с гордостью оружие, какое Духи приняли в ночь Бдения! Твой Дом дал ему имя Сойенор — так будь ему хозяином достойным.
На сей раз губы прикоснулись к лезвию, и ощущалось это странно. Металл оказался холоднее камня и душил историей и памятью, великим грузом лет. Меч этот видел много клятв. Клятву его отца — годами ранее. Теперь же он в его руке, и Духи знают, что ей принесет.
Йергерт смотрел на этот меч не раз, примеривался, знал его до черточки, до росчерка на гарде и до пятнышка возле навершия — и все-таки в своих руках не представлял.
Он склонил голову, взял меч за лезвие обеими руками, подал его брату Бурхарду.
