Сейчас я уже в поезде! Поезд старый, как все другие советские поезда. Вагоны неуклюже плетутся за паровозом, который плюется черными кусками и пышет как больной. В особенности, когда он останавливается. Мы сидим на деревянных скамейках в вагоне, который когда-то был вагоном третьего класса, без разделений. Все скамейки стоят спиной друг к другу. Проход очень узкий. С обеих сторон вагона «туалет». Обычно там все разбито и грязно. Из-за холода окна и ставни были закрыты. Света совсем не было, но немного все же пробивалось из разных щелей. Несмотря на темноту, люди беспрерывно бегают по поезду. Маленькие детишки и в моем возрасте. Все всех знают. Есть и такие, которые сидят и поют песни гетто. Грустные и слезливые. Иногда поют веселые песни на идиш. Мне было немного неприятно, что я не знала этого языка и не знала этих песен. У меня тут не было ни знакомых и ни друзей. Я опять чувствовала себя очень одинокой в этом обществе. Даже в Любошевке, когда мы жили в полуразрушенном доме, меня игнорировали, потому что я была «гойка», или почти «гойка», там у меня была моя маленькая Анюта. Она обнимала меня, прилипала ко мне и мы чувствовали тепло и любовь. Я решила заниматься маленькими детьми. Тут было три вагона полные малышей. Их надо кормить, водить в туалет, садить на горшок, вытирать их личики мокрым полотенцем и гладить по головкам.
Еда была. На каждой остановке нам приносили большие бидоны с молоком, творог и хлеб. Все для малышей. Я их поила молоком, а другие кормили их творогом. Хлеб они совсем не хотели есть. Очень трудно было поддерживать чистоту без воды. Вода была только для питья, она стояла в больших кувшинах. В первые дни еще можно было справиться, но в последующие дни вонь стояла такая, что надо было открыть окна, но тогда становилось очень холодно. Я сама тоже не могла ничего есть из-за вони и депрессивного состояния, в котором я находилась.
Вдруг, во всем этом хаосе, я слышу чудесную мелодию! Кто-то играет на скрипке какой-то классический мотив, знакомый мне с давних времен, из тех счастливых дней, когда у меня был дом и очень музыкальные родители. Я иду на звук и вижу мальчика, моего возраста, может немного старше, невысокий. Он играет на скрипке с закрытыми глазами, без нот. Он кажется мне знакомым! Я его где-то видела. Вдруг его имя появляется совершенно ясно у меня перед глазами. Я подхожу к нему. Зову его очень громко по имени. Он открывает глаза, перестает играть, долго смотрит на меня.
– Это ты? Не может быть! Это ты?!
– Я тебя видела, я тебя видела давно, когда мы скитались по деревням. Я видела тебя играющим на скрипке в одном из дворов. Я не осмелилась подойти. Я знала, что это ты! Я не хотела, чтобы нас сравнили, тебя и меня. Я не знала, кем ты себя там представил. Там я была проходящей гойкой.
– Я тоже, Танечка! Я тоже был в таком же положении. Ты понимаешь? Ведь я – мальчик!
Я не понимаю. Он отставил свою скрипку в сторону, положил мне руки на плечи и спросил:
– Ты действительно не понимаешь? Ты знаешь, Таня, когда мы с тобой скитались по деревням, я очень боялся того, что они могут понять, что я обрезан. То есть… еврей! Я боялся за тебя. Если узнают что я еврей, то решат что и ты тоже. Тогда нам обоим будет конец. Я боялся и за тебя тоже, пойми! Ты понимаешь все это?
– Немножко, но все-таки мне было очень обидно, когда ты ушел и оставил меня одну на дороге.
– Где твои родители?
– Умерли. Оба. Все умерли. А где твои мама и папа?
– Папа в Сибири, а маму я потерял.
– Как потерял? Ты видел ее умершей?
– Нет, не видел. Мы ушли от конвоя. Маме было трудно ходить. Один человек побежал за мной. Я быстро убежал, держа свою скрипку у сердца, а потом когда я вернулся, моей мамы уже не было. Вот поэтому я один!
– Да и я. Совсем одинока.
– Теперь ты совсем не одинока, – сказал Гарик.
Гари Бертини стал знаменитым скрипачом и дирижером. Он выступал и в Европе и в Израиле. Наверное, ему не хотелось говорить о тех горестях, которые мы пережили в то страшное время. Теперь, когда его нет с нами, я решилась рассказать об этом. Он всегда был великодушным смелым и гениальным человеком. Гари сыграл очень важную роль в моей жизни.
Я смотрю ему в глаза, и в этот момент происходит что-то изумительное, чудо! Вдруг я чувствую вокруг себя тепло, я больше не одна. Наше путешествие продолжается еще несколько дней. Гари играет свои чудесные мелодии. Он наполняет нашу жизнь музыкой. Мы счастливы. Что-то огромное, что-то высокое находится в воздухе, которым мы дышим. Я не помню ели ли мы, спали ли мы пили ли мы. Не помню, о чем мы разговаривали. Все поют. Гари играет и играет. Я сижу и смотрю на него.
– Таня, ты помнишь пролог к «Руслану и Людмиле», Пушкина?
– Да, наизусть.
– Почитай это им. А я буду сопровождать тебя музыкой, которая написана именно для этого.