Нас поселили в большом здании, которое до этого служило домом сирот. Здание было отремонтировано. Когда мы вошли, нас окружил прекрасный запах чистоты и свежевыкрашенных стен. Все новое. Мы с Гари держались за руки. С поезда мы не расставались. Нас поделили. Девочки отдельно, мальчики отдельно. Старшие девушки в меньшей комнате, потому что нас было не много. Большинству девушек было по шестнадцать – семнадцать лет. Меня туда запихнули, потому что не знали куда отнести. Я была очарованна всем. Ванны. Души. Прически. Чистые вещи. К нашему счастью, нам не дали одинаковую форму, а дали вещи, которые пожертвовали евреи, живущие в городе.
Я подружилась с тремя девочками, которые рассказали мне свои истории. Я была удивлена, когда услышала, что одна из них израильтянка. В 1940-ом году она поехала со своей мамой в Черновцы, в Буковине, навестить родных которых раньше не знала. Из коротких предложений я поняла, что во время перехода немецких и румынских войск из Черновиц в западную Украину, она потеряла свою маму и родных и осталась одна. Работала на каторжных работах и много раз была изнасилована. Все это она говорила намеками. Надо заметить, что она говорила об этом, как о самом обыденном. Без чувств и без слез. Я все время молчала. Только слушала. Две другие девочки рассказали похожие вещи. Они говорили об изнасилованиях холодно и «по-деловому». Даже обменивались ужасающими, тошнотворными подробностями, которые мне даже трудно описать словами. Я не сразу смогла понять, о чем они говорят. Я видела, как насилуют. Видела, как целый отряд насилует девушку. Выдела во всех подробностях. Они ее насиловали, и продолжали делать это даже, когда она уже умерла. Пока «очередь» не закончилась. Когда я видела этих красивых девочек, цветущих, казавшихся совершенно здоровыми, описывающих эти ужасные сцены, мне было сложно поверить, что такое вообще может быть. Мне было странно слушать, как они говорят об этом. И так же спокойно делились планами на будущее.
Одна из девочек прекрасно играла в теннис. Рядом с сиротским домом был теннисный корт, и однажды они получила теннисные ботинки и ракетку. Милые парни, местные евреи, пригласили ее поиграть. У нее были красивые зеленые глаза и очаровательное личико. Одна сторона ее лица была обожжена. Я не осмеливалась спросить, как это произошло. Когда они вернулись с игры, я услышала от них, что произошло в Яссах в 1941-ом году.
Один парень, ему было примерно восемнадцать или девятнадцать, рассказал о погроме, который произошел тогда.
– Что такое погром? – спросила я.
– Это, наверно, русское слово, – сказал он. – Я не знаю русский. Я разговариваю только на румынском. Я родился здесь, в Яссы.
– А что это означает?
– Это означает преступление, убийство, грабеж, избиение, изгнание, насилие, сожжение.
– Да, я понимаю… А ты что был в этом?
– Конечно, был. Я и моя семья. Улицы, на которых жили евреи, были окружены войсками. Я думаю это были местные фашисты. Несколько солдат немцев из СС, наверное.
– Скажи, а они еще тут, в городе?
– Может быть, но немцев не видно.
– Но фашисты все местные.
– Хорошо, продолжай, пожалуйста. Скажи, что было?
– Вытащили всех людей. Конечно же, я говорю о евреях. Из домов прямо на улицу, с помощью нагаек. Их всех собрали в нескольких местах. Часть из этих людей были убиты пулями и нагайками и их бросили прямо один на другого. Мертвые и почти. Я не видел своих маму и сестер, но я держал папу за руку. Мы не были ранены. Мой папа и я попробовали вылезти из-под кучи кровоточащих трупов. Мы думали вернуться на тоже место, чтобы найти оставшихся членов нашей семьи. В это время опять пришли фашисты и начали забирать людей на вокзал. Теперь они не убивали людей, а только били их нагайками.
– А, я знаю, что такое нагайка. По себе знаю.
– Мы долгое время сидели на вокзале. Некоторые были ранены. Некоторые пришли с женами и с детьми прямо из дому. Были крики и плачь. Я не знаю, сколько часов прошло. Может быть день, а может быть два. Понятия не имею.
Одна из моих подруг спросила его:
– Ты боялся? Плакал?
– Не знаю, я не помню.
– Я тоже не помню. Есть вещи, которые я не хочу помнить. А ты, Таня?
– Я все отлично помню. Я никогда ничего не забуду.
– Забудешь, забудешь. – Сказал высокий теннисист, который был, наверно, старше нас. – Бог дал нам забытье в подарок, чтоб мы могли продолжать жить.
– Что за философ?! – говорю я. – Это все хорошо для разговоров!