Они поехали дальше. Алессандра подняла лицо к солнцу и всей грудью вдохнула ароматный воздух. Последние дни были просто волшебными. Невозможно было поверить в их реальность. Алессандра воспринимала их как дивный, но еще не законченный гобелен, сотканный из удивительной погоды, игры света в небе, вина, пьянящего ароматного воздуха, грациозных движений лошадей… И в центре этой картины был он, Рафаэль. Его голос, его глаза, его присутствие возбуждающе действовали на нее.
Алессандра хотела знать о нем все, хотела чувствовать то же, что и он.
По мере того как расцветало ее чувство к Рафаэлю, она все отчетливее понимала одиночество этого человека. Он казался очень сильным и одновременно очень чувствительным. На его личности лежал глубокий отпечаток таимой от всех печали. Рафаэль нес тяжкое бремя ответственности за жизнь двух ленивых и избалованных женщин, а также испорченного племянника. Глава семьи, руководитель семейного бизнеса — это нелегкая ноша, думала Алессандра.
В последние дни дамы Савентос общались с ней с ледяной учтивостью: ведь она продолжала оставаться в поместье после того, как миновали все сроки, приличествовавшие краткому визиту вежливости.
Но внешне Изабеллу упрекнуть было не в чем. Она была постоянно любезна и даже позволила Алессандре посетить ее художественную студию, пристроенную к задней части дома. В своем святилище Изабелла словно возрождалась к другой жизни.
— Я художница, — выспренно заявила она Алессандре, — уже много-много лет я настоящая художница.
Однако было видно, что на этой стезе Изабелле не везло. Яростно сверкая глазами, она поведала Алессандре, что живопись была для нее самым главным в жизни, однако ее жестоко оторвали от этого увлечения, не дали расцвести таланту. Перемежая ломаный английский паузами, она все-таки ухитрилась донести до Алессандры, что, если бы она не родилась женщиной и на нее не надели бы ярмо замужества и семейных забот, она бы всю свою жизнь до последней капли посвятила искусству. И, скорее всего, добилась бы успеха. Возможно, ее полотна висели бы в самых престижных художественных галереях.
Изабелла стянула с мольберта белое покрывало и показала Алессандре картину, над которой работала. Это была какофония цветов и оттенков, причем масло на холсте лежало такими мазками, что казалось нарезанным ножом и временами даже съедобным. Девушка уже видела образчики творчества Изабеллы; картины были развешаны по всему дому. Алессандра смотрела на них с любопытством, предполагая, что холсты отражают внутренний мир Изабеллы.
Она припомнила, как отец часто задавал один и тот же вопрос, когда речь шла о музыкальном произведении и его истинном понимании.
— О чем это? — требовательно вопрошал он.
Задавая себе этот вопрос перед картинами Изабеллы, Алессандра не могла найти более точного слова, чем гнев. И, быть может, смятение. Она не ощущала никакого беспокойства, а уж тем более испуга при виде этой пожилой дамы. Но, безусловно, Изабелла вызывала в ней любопытство. А поскольку Алессандра все больше ощущала мощь индивидуальности Изабеллы при одновременной ранимости, ее симпатия и жалость к Рафаэлю росли с каждым днем.
Изабелла также пригласила ее снова сыграть на рояле. Она очень прямо сидела на диване и, сложив руки, внимательно слушала. Когда Алессандра кончила играть, Изабелла ничего не сказала об исполнении, но поинтересовалась, нравится ли ей инструмент.
Алессандра ответила утвердительно и при этом не покривила душой. Но про себя прикинула, какой была бы реакция, скажи она «нет».
Было видно, что Изабелла изо всех сил вынуждает себя демонстрировать дружелюбие и сердечность. Алессандра понимала, что хозяйка дома ждет не дождется, когда незваная гостья наконец отправится восвояси.
В отличие от матери Катриона не затрудняла себя видимостью гостеприимства. Она либо сидела у себя в комнате, либо уезжала в соседний городок. Алессандра гадала, был ли это привычный образ жизни Катрионы, или она тяготилась сложившимся положением и стремилась отгородиться от неприятного ей семейного треугольника. О чем говорили наедине мать и дочь, оставалось только догадываться.
Несмотря на то что стояла вторая половина сентября, в послеполуденные часы на улице было слишком жарко, чтобы работать с лошадьми. Изабелла и Катриона удалялись к себе на продолжительную сиесту, Рафаэль шел на винодельню, а Алессандра по сложившейся привычке пристраивалась в тени на террасе и учила испанские слова по большому словарю, который Рафаэль принес ей из домашней библиотеки.
Алессандра начала составлять перечень слов, необходимых ей в первую очередь. Во время семейных трапез она внимательно вслушивалась в то, что говорили за столом. Чтобы помочь ей, Рафаэль скрупулезно переводил с испанского все разговоры. Постепенно слова и фразы стали обретать для нее смысл. Пока она могла давать самые простые ответы на вопросы, но понимала уже многое.
