Или таким образом Герлок признавала, что тогда действительно плакала?
– Это очень великодушно… – пробормотала Матильда.
Герлок разжала пальцы, и Матильда почувствовала угрызения совести из-за того, что подумала, будто на самом деле она предлагает ей приданое не из лучших побуждений.
Герлок снова отвела взгляд и улыбнулась.
Матильда не знала, что делать. Как она сможет уйти в монастырь, если недостойна этого? С другой стороны, как отказаться и объяснить Герлок, что она этого уже не хочет, если никаких других желаний у нее нет? К тому же сейчас, когда Вильгельм умер, а будущее Спроты и тем более ее собственное будущее скрывалось в тумане неизвестности, это казалось наиболее разумным решением.
Матильда не пыталась убедить себя в том, что сможет жить, как раньше: наверное, она изменилась не меньше, чем Герлок, некогда дерзкая, шумная и постоянно смеющаяся Герлок, которая заявляла, что каждый способен стать тем, кем он хочет.
Вероятно, она права, вот только ничего нельзя вернуть назад, как старухе не следует тешить себя надеждой, что горб – это лишь временная мука, а легкость юности можно вновь обрести в любой момент. Герлок перешла на сторону франков навсегда, навсегда стала супругой Гильома Патлатого и матерью его сына, навсегда превратилась в Адель.
И только она, Матильда, так и не стала никем навсегда: ни возлюбленной, ни грешницей, ни бродягой, ни жертвой, ни наследницей Бретани, ни… монахиней. По крайней мере,
Девушка думала долго, пока дрова не сгорели дотла. Натянутая улыбка Герлок уже не казалась ей лживой, а молчание больше не вызывало отчуждения. Матильде хотелось спрятаться за улыбками и ложью. На сегодня, навсегда.
– Да, я хочу уйти в монастырь, – неожиданно произнесла она. – Но не в большом городе… В глуши… Далеко от всех.
В такой, как монастырь Святого Амвросия. Она будет молиться, соблюдать пост, переписывать тексты в скриптории. Она снова найдет подругу, похожую на Мауру, и будет без труда понимать ее мысли и чувства, в отличие от мыслей и чувств Герлок. Их с подругой объединит желание служить Богу, забыть о мире, отречься от всего земного.
Герлок поднялась, и улыбка исчезла с ее лица.
– Ты когда-нибудь тосковала по родине? – спросила Матильда, догадываясь, что они прощаются навсегда.
– Нет, – прозвучал резкий ответ. – Никогда.
– Герлок…
– Меня зовут Адель.
Матильда вздохнула:
– Я буду молиться за тебя, как бы тебя теперь ни звали.
Герлок взглянула на нее.
– Иногда, – сказала она, – иногда.
Матильда не знала, что ее собеседница имела в виду: что достаточно молиться за нее лишь иногда или что иногда она все же тоскует по родине.
Спрота никогда не понимала, что подразумевают люди, когда говорят о счастье. Порой ей казалось, что счастье – это то, что чувствует бабочка, порхая над цветочным лугом в летний день. Но люди летать не умели, а бабочки могли наслаждаться всего одним летом, пока не наступала осень. Поэтому разумнее стремиться не к счастью, а к миру и покою, обрести которые можно, только смирившись с неизбежностью.
Даже если Спроте и не хватало ощущения счастья, по крайней мере она знала, что такое несчастье и что чувствует человек, когда боль съедает душу и не хочет выплевывать ни кусочка.
Смерть Вильгельма Спрота еще могла перенести. Он никогда не принадлежал только ей, она вынуждена была делить Вильгельма с его страной и в первую очередь с его Богом, а Он неизменно оказывался более удачливым. Но судьба забрала у Спроты не только мужа. Теперь женщине предстояло потерять и Ричарда, который совсем недавно принадлежал ей и больше никому. Конечно, когда он вышел из ее тела, его жизнью стали распоряжаться другие, но она всегда была рядом. А теперь это изменится. Даже мужчины, которые до сих пор благоразумно ее презирали, сейчас сочувствовали ей настолько, что поделились с ней своими планами.
Изменить эти планы она все же не могла.
Мужчины – Бото, Осмонд де Сентвиль, Бернард Датчанин, конечно же, а также тот монах, Арвид, – собрались в большом зале.
Бернард как раз делился своими соображениями о том, каким образом можно сохранить наследство Ричарда:
– Это тяжелое решение, просто чудовищно тяжелое. Но мы должны его принять.
Бернард всегда производил впечатление старого человека, но в последние дни казалось, будто невидимая ноша на его плечах стала еще тяжелее. На его лице отражалась уже не скорбь, как сразу после смерти Вильгельма, а просто усталость.
Он поднял голову и посмотрел Спроте прямо в глаза, чего раньше почти никогда не делал.
– Ты ведь понимаешь это, не так ли? – спросил Бернард.
