Охваченный страстью, он мог продолжать бесконечно; зная это, Санглант прервал его:
— Позвольте мне первому попробовать эту воду.
Сразу же были найдены веревка и ковш. Когда солдат поднес ему наполовину наполненный водой ковш, Санглант опустил ладони в прохладную воду, зачерпнул немного, глотнул и замер, позволяя живительной влаге растечься по его телу. Вода была свежая, все это время бак был закрыт так плотно, что ни одно животное случайно не свалилось туда, не отравило и не загрязнило воду.
— Вода хорошая. Думаю, ею смело можно пользоваться, капитан.
— Спасибо, это поможет нам сохранить силы, брат, — сказал Фальк, с уважением глядя на Хериберта. Капитан и монах отошли в сторону, где молодой человек начал рассказывать ему о некоторых особенностях форта. Захария покинул лагерь, чтобы искупаться одному. Блессинг зашевелилась и проснулась, Санглант вынул ее из гамака, тогда как солдаты развели неподалеку большой костер, расположились вокруг, чтобы подшить и отремонтировать свое обмундирование и кое-где порванные туники. Повара жарили шесть оленей, которых подстрелили сегодня за время их путешествия.
Так они подготовились к ночи. Санглант накормил Блессинг смесью из бобовых и козьего молока, подслащенной медом, который два дня назад солдат Сиболд достал из пчелиного улья. Бедный человек до сих пор расплачивался за содеянное: рука распухла и пока не проходила.
— Па! Па! — настойчиво залепетала Блессинг. — Па! Ма! Ба! Ва! Ги! Ги! — Она вырвалась из рук Сангланта и схватила его за палец, показывая, что хочет идти. За прошедшие десять дней она научилась очень хорошо держаться на ногах и теперь постоянно бегала, если Санглант не держал ее или если она не была в гамаке. Блессинг так привыкла к солдатам, что могла подбежать, крича от восторга, к любому из них, когда она играла с отцом: он догонял, а она пряталась за ними. Это стало частью вечернего ритуала военного отряда. А однажды она так утомила всех солдат: за обедом малышка сидела на коленях у отца и наслаждалась пением, которое продолжалось для нее в течение всей трапезы. Каждый солдат знал десять, двадцать, если не сто самых разных мелодий и песен. Блессинг что-то увлеченно лепетала и, хотя была слишком мала, чтобы хлопать в ладоши, энергично размахивала руками.
Когда она устала, уютно свернулась калачиком у отца на груди и прикрыла глазки, Санглант подозвал брата Захарию и наедине попросил рассказать о Булкезу и куманах. Еще днем брат сумел немного отмыться, но одежда его все так же воняла. У него был акцент человека, рожденного на востоке и выросшего среди свободных фермеров, что обосновались на землях, через которые обычно проходили военные походы, в обмен на владение этой землей и защиту короля. О куманах Захария мог поведать немного, только то, что дозволено знать рабу, какие-то неполные и обрывочные сведения, но за эти долгие годы он научился обращать внимание на детали, тем более что знал, как это можно преподнести.
— Быть может, лучше отправиться на восток, — произнес наконец Санглант, поскольку Фальк и Хериберт ждали ответа. — Сапиентии не понравится новость о браке нашего отца и королевы Адельхейд.
— Долгий путь лежит на восток, — заметил Хериберт.
— Все дороги долги. — Блессинг заснула у него на груди. Он положил ее в гамак, повесив его немного повыше, так что никакие ползающие насекомые не могли потревожить ее. Солдаты укрылись одеялами. Вдалеке слышались звуки шагов караульных, прохаживающихся вдоль внешних стен форта. Санглант никак не мог заснуть. Руку все еще жгло от укола цветка чертополоха.
Эфирная Джерна раскачивалась в воздухе около него, слегка колеблясь, подобно мареву. Она окружила место, где спала Блессинг, словно защитной завесой. Возможно, подобно амулету, она оберегала ребенка. Ни разу с тех пор, как Джерна начала кормить ее грудью, Блессинг не заболела, ее не беспокоили мухи и москиты, как всех остальных. Ее смуглая кожа не покрывалась сыпью под лучами горячего солнца, и при этом она не страдала от холода. С каждым днем Блессинг быстро взрослела, становилась быстрой и ловкой; каждый знал, что это немного странно, но вслух не было сказано ни слова.
Возможно, было глупо с его стороны разрешить дэймо-ну кормить грудью дочь. Возможно, не слишком мудро. Но что еще он мог поделать? У него больше не было вариантов.
Да будет так.
Уже довольно давно армия короля Генриха с трудом продвигалась вперед, обессилевшие солдаты еле шли, пошатываясь от усталости. За день это была пятая остановка, Росвита снова оказалась позади застрявшего фургона. На этот раз треснула колесная спица, под тяжестью фургона раскрошилась тонкая корка льда, и колесо начало погружаться в грязь.
Фортунатус придержал своего коня, остановившись около Росвиты, и тяжело вздохнул.
— Вы думаете, это мудро со стороны короля Генриха — начать переход через горы поздней осенью?
— Не говорите дурно о короле, прошу вас, брат. Он вышел в путь по велению Господа. Видите, солнце все еще сияет.
