Эта ночь враз и навсегда решила Володькину судьбу. Искусная канва слов оказалась сетью, в которой капитан безнадежно запутался. Он и сам рад был запутаться. Так, вероятно, рады женщины мужским объятиям, мужскому надежному плену.
Самое интересное, что за время беседы они не задали Мудрецу ни единого вопроса. Зуул читал мысли собеседников, как раскрытую книгу, угадывая малейшие интонации в их непонимании. В сущности беседа представляла собой единый непрерывный монолог. И как только Гуль начал уставать, Зуул тотчас понял это и отпустил его. Выскользнув наружу, Гуль хмельной поступью зашагал по улочке – в горы, в тишину, куда угодно! Наедине с собой ему следовало окончательно собраться с духом, переварить услышанное и обдумать все до последней буковки.
Он шел и плыл, не замечая окружающего. Движение группировало мысли, подстегивало мозг ритмичными импульсами. Смутно и издалека приходило осознание того, что он часто и невпопад улыбается, может быть, даже смеется. Ни дать, ни взять – веселящийся дурачок!..
Гуль и не заметил, как оказался под высокой скалой возле здания мэрии. Здесь затевалось утро, и, просыпаясь, колонисты вступали в будни – каждым своим шагом, каждый со своими планами и думами.
Первым, как обычно вставал Ригги. О своем пробуждении он тотчас оповещал каким-нибудь стуком. С утра пораньше трудолюбивый каптенармус принимался мастерить в своем дворике, выполняя заказы на изготовление мебели, какой-нибудь мелочи из кухонной утвари. За Ригги просыпались дамы. Почему-то все враз. Поднимался звонкоголосый гомон, а чуть позже цепочка женщин отправлялась к «природным зеркалам», чтобы устрашиться произошедшим за ночь переменам. Один караул приходил на смену другому, а на террасу выбирались Фергюсон с Пилбергом и возобновлялся знакомый бубнеж. Для них это, вероятно, было чем-то вроде зарядки. Или, может быть, чашечки утреннего кофе.
Неуверенным шагом Гуль подошел ближе. Его ожидания подтвердились. Все повторялось, крутясь по одному и тому же кругу. Оживший Фергюсон, баюкая на груди раненную руку, умиротворенно выслушивал очередную тираду Пилберга. О случившемся накануне не поминал ни тот, ни другой. Разговор протекал непривычно мягко.
– …Не совсем так, Ферги, – говорил профессор. – Я утверждал, что каждому субъекту отмерен свой срок, только и всего. Но это отнюдь не годы! Я подразумевал совершенно иные единицы измерения. Временная протяженность – это не только секунды! Это плотность и сила наших эмоций, это количество седых волос и умерщвленных нервов. И наконец это число сердечных сокращений. Допустимо? Я считаю: да…
Чем-то обсуждаемая тема перекликалась с рассказом Зуула, и Гуль сделал еще один шаг по направлению к террасе.
Или это неспроста? Очевидная общность тем и мыслей? Гуль нахмурился. Сидит себе бедный Пилберг – властный и ненавидящий, не подозревая, что все его самые светлые озарения
– всего лишь нашептывания злейших врагов колонии. Не знает он и того, что рано или поздно
Улыбнувшись, Гуль прислонился к каменному выступу. Отчетливо подумалось – в последний раз! И стало чего-то жаль, а голоса спорящих показались вдруг родными и близкими.
– …Самый банальный пример, пожалуйста! Спортсмен и лежебока. Вы полагаете, что, изменив образ жизни, вы повлияете на общую сумму сердечных сокращений? Ничего подобного! Пульс первого из них, я говорю о спортсмене, варьирует от ста восьмидесяти до пятидесяти ударов. Как видим, – явный перерасход и жесткая экономия. Сердце же лежебоки всегда будет выдавать свои стабильные семьдесят-восемьдесят сокращений. Просуммируйте месячный объем каждого, и вы заметите, что жизнь спортсмена более расточительна. Но!.. В конце концов в силу того, что он реже болеет, легче переносит стрессы и так далее, он выравнивается с нашим лежебокой. Разумеется, мы сравниваем людей, обладающих определенным физиологическим сходством.
– И что из всего этого следует? Что трижды да здравствует лень?
– Ни в коем случае! Я только предложил новую, доселе никем не используемую единицу измерения – сердечные сокращения. И еще раз подчеркиваю, это не часы и не годы. Меры, придуманные человечеством, годятся исключительно для технических задач. Сами знаете, кесарю – кесарево, а значит, и естественное требует естественных мер! Время каждого, мой дорогой друг,
– Если я правильно понял, вы всерьез верите, что человеческую жизнь можно измерить?
– Именно! – Гаркнул профессор. – Измерить! Линеечкой!.. К сожалению, я не биолог, но уверен, займись я этой темой, я пришел бы к потрясающим результатам. В мире науки это стало бы настоящей бомбой! Но, увы, я не биолог…
– Ну да, вы ядерщик. И бомбы у вас иного порядка…
