Отца, как всегда, повели к столу ветеранов, он пошел, даже не оглянулся. Там его посадили с краю, вместе с Грибом и Махоркой, над их головами висел прошлогодний транспарант «Приветствуем, родная школа»! и рядом доска почета — «лучшие ученики школы». Марта раньше удивлялась, почему на доске с лучшими учениками висят преимущественно ученицы, а теперь ей бросилось другое: отец и его побратимы рядом с фотографиями ее одноклассников.
Ах, Элиза, чирикала тем временем госпожа Франциска, ты не представляешь, сколько было хлопот, времена сама знаешь какие, этот их вроде необязательный, рекомендованный комендантский час, эти их патрули, какое гадство, нам пришлось стольких оббегать, никто не хочет брать на себя ответственность, а День, сама знаешь, раньше полночи не заканчивается, такой, ха-ха, парадокс, ну, ничего, все как-то уладили, а вот скажи мне, пожалуйста…
Госпожа Франциска если чем и напоминала своего мужа, так это талантом уловить настроение момента. И, например, спасти ситуацию бесконечным ливнем необязательных слов, узором аккуратных, обманчиво хлопотливых движений.
На клеенчатых скатертях уже стояли тарелки с угощениями — меньше, чем в предыдущие годы, но вполне достаточно; Элизины салат и пирог удачно вписались в общую картину. Согласно традиции, львиную часть яств приносили сами участники — ну и смахивали по подпитии, ясное дело. Существовал неофициальный фонд взаимопомощи, неизменным его казначеем испокон веков был все тот же Гиппель.
Так же, согласно традиции, хоть где бы не праздновали День памяти, всегда накрывали три стола. За одним сидели те, кто воевал в Средигорье. За другим — жены и дети; иногда — если ветераны считали нужным их пригласить — братья, сестры, родители. Третий стол был крошечным, всего на три лица. И если ветераны обычно пристраивались рядом со сценой, а родственники — у стены, то этот, третий столик ставили в дальнем углу. Словно хотели засунуть как можно дальше, чтобы лишний раз не вспоминать. И как раз потому — конечно! — каждый, время от времени, нет-нет, да и бросал туда украдкой взгляд.
Марта тоже посмотрела, но, впрочем, ничего нового не увидела — да и не ожидала. Ее сейчас куда больше интересовало то, как поведутся с отцом побратимы.
Нет, она не боялась, что от него станут отшатываться, как от зачумленного. Но она видела выражение лица Ктыра во дворе. И знала… слишком многое знала…
Поэтому вздохнула с облегчением, когда увидела, как несколько людей поднялись, чтобы пожать ему руку, а кто-то просто поднял ладонь.
Госпожа Франциска тем временем знай себе чирикала о том, что школьная столовая — это, Элиза, мера вынужденная, в других местах нам отказали, сама знаешь, как оно бывает: где-то на этот вечер уже арендовано, где-то ремонт… ох, прости, потом договорим, Элоиз начинает.
Гиппель поднялся, откашлялся. Все взгляды были направлены на него, даже три фигуры в черном — те, за отдельным столиком — подняли головы.
Дальше была обычная Гиппелева болтовня: боевое братство, скрепленное землячеством, не потерять традиций, как здорово, что все мы тут сегодня собрались. Ветераны слушали его терпеливо, похожие на старых борзых, которые ждут, пока, наконец, можно будет подойти к мискам с едой. Жены и дети вроде отдавали дань традиции, хотя кое-кто уже начал переговариваться.
Марте разговаривать не было не с кем, да и не о чем. Из ее класса только у нескольких родители были на той войне, и все — в других взводах. А День памяти — что-то типа закрытой вечеринки, кого-либо сюда не пускают.
Словом, она сидела, и от нечего делать, наблюдала. Сравнивала с прошлыми годами. Да, говорила себе, несколько беднее столы, и народ одевается скромнее, но смотри: так же улыбаются друг другу, расспрашивают друг друга об успехах своих детей — нет, ничего не изменилось, по-настоящему — ничего.
Даже Гиппель, так же как обычно это бывало, в определенный момент уступил место дядюшке де Фиссеру. Вот, подумала Марта, кто ничуть не изменился. Еще немного — и будем выглядеть одногодками, а потом… ох, меня еще будут считать его старшей сестрой!
Де Фиссер сидел на самом краю стола ветеранов, чуть немного поодаль от остальных, и когда дядюшка поднялся, все смолкли. Одет он был в гражданское: джинсы, смешная фланелевая рубашка в большую клеточку, на шее — тусклые цепочки с крошечными звеньями, причем жетонов, как обычно, видно не было. Но когда де Фиссер двигался, они звенели, эти жетоны — звучали как дополнительный хор голосов, подпевая его десяти основным.
Дядюшка провел пятерней по своим русым волосам, взлохматил их. Улыбнулся — эти ямочки на щеках, как же Марта их боготворила. Их, и белозубую улыбку, и веселый взгляд голубых глаз.
— Ну — сказал де Фиссер — еще один год прошел. Не лучший год. Но мы опять здесь, все мы, а это немало.
Голос, которым он говорил, был десятым, самым редким. Низкий, с едва слышной хрипотцой, он обычно звучал ровно и четко. И единственный изменялся со временем. Только он и напоминал Марте: в действительности де Фиссер годится ей в отцы, а не братья.
