— Я не буду много говорить. Не сейчас. Все вы после работы, устали и хотите есть. Нам кое-что надо обсудить, это правда, но мы обсудим потом. А пока что — всем приятного. И — он поднес пластиковый стаканчик, остальные тоже потянулись к посуде — за наше братство. За то, что мы вернулись.
Заскрипели скамьи и стулья — сначала, когда их отодвигали, чтобы подняться, потом — когда садились — а потом — словно вдруг прибавили громкости на видеоплеере — зазвучал лязг ложек, вилок, шорох пластиковых тарелок, голоса.
Марта не зевая взяла себе рыбный салат, потянулась к пакету с соком. Элиза о чем-то небрежно разговаривала с соседкой по столу, сухощавой и тонкогубой, судя по долетавшим отдельным словам — связанной то ли с рынком, то ли с овощебазой. Соседка жалилась, что сын ее совсем отбился от рук, отпустил волосы, похож черт знает на что, не слушает ничьих советов. Элиза кивала и соглашалась, подростки, самый сложный возраст. Очень, мол, хорошо вас понимаю, у самой вон. Но, если вдруг ваш решит постричься, звоните по телефону, что-то придумаем, конечно-же вне очереди, ну о чем может быть разговор…
При этом, зачем-то мягко сжала запястье Марты, та от неожиданности едва не подавилась. Потом услышала, как Элиза словно между прочим расспрашивает о снабжении свежими яблоками, все поняла и в ответ сжала запястье Элизы. Чувствовала себя при этом совсем по-дурацки: тоже мне, две заговорщицы — но почему-то была собой довольна.
К разговору присоединились две тетки, сидящие напротив. Одна, оглянувшись на стол с ветеранами, вполголоса заметила, мол, с подростками нелегко, но это хотя бы понятно и привычно, а вот когда твой муж возвращается из-за реки таким… это же, видимо, трудно: жить с человеком, который лишь номинально твой муж, а в действительности…
Элиза еще раз сжала руку Марты, но, теперь похоже — затем, чтобы сдержаться и не наговорить жалостливой ехидине лишнего. Искривив жирно напомаженный рот, твердила в том же духе: и не бросишь его, и пользы… но мы, конечно, все должны поддерживать друг друга, если вам, Элиза, нужна будет помощь — что угодно, выговориться там, или посоветоваться…
— Продуктами — спокойно сказала Элиза — С благодарностью примем помощь продуктами, в частности — яблоками. Есть такой сорт…
Тут снова поднялся де Фиссер, провозгласил второй тост — «за тех, кто ожидал» — а когда выпили, попросил минуту внимания.
— Перед тем — объяснил — как начнем, есть несколько вопросов. Озвучишь, Казначей?
Гиппель перечислил расходы за прошлый год: кому и какой суммой помогли, и почему. Говорил неожиданно коротко, в конце сослался на закрытую группу в «Друзьях»: оказалось, уже полгода большинство ветеранов напрямую, или через родственников, поддерживали друг с другом контакт через сеть, потому все были в курсе текущих дел. Поэтому и вопросы о будущих расходах требовали лишь формального утверждения.
— Ну — подбил итог Гиппель — на этом, кажется, у нас все.
Дядюшка де Фиссер улыбнулся своей белозубой улыбкой, сделал знак рукой — Гиппель стушевался и сел.
— И еще один вопрос — на днях памяти Никодем де Фиссер никогда не говорил своими привычными голосами, только десятым, предназначенным для по-настоящему важных вещей. Но сейчас его тон подсказал Марте: речь идет о чем-то исключительном, чрезвычайном. Слушай в оба уха, девочка, не ловли ворон — Я бы вас лишний раз не тревожил, но ситуация непростая, а в сети такое обсуждать не стоит…
— Да ты, капитан, туда и не заходишь — хмыкнул один из ветеранов — щекастый, лысый мужичище по прозвищу Кабан. (Насколько Марта помнила, он работал вышибалой в одном из ночных клубов Охвостья) — За все шесть месяцев ни разу не заглянул. Уважаю твою осторожность, если бы не она, мы бы здесь сейчас не сидели, но война закончилась, наступили мирные времена — давно пора изменить режим. Все свои, крыс среди нас нет. И в сети, пусть бы что бы там ни говорили, чисто. Группа же, закрытая. Время, опять же, экономит.
— «Война закончилась»? А я и забыл, вот те на. Благодарю, что напомнил, Кабан.
Тот покраснел и отвел взгляд, и Марта поняла, почему они все беспрекословно слушали дядюшку. Гиппель мог играть роль распорядителя и казначея, представлять братство в переговорах с директором дежурного ресторанчика — но командиром был Никодем де Фиссер, только он один.
— Хотя — сказал дядюшка — посмотришь на улицу — то и не скажешь, что наступили мирные времена. Вы все знаете, о чем я…
Кто-то молча кивнул, кто-то отвел взгляд. Ну-как, они знали.
— Патрули из добровольцев. Рекомендации не покидать вечером дом после одиннадцати. И то, что они устроили на площади Трех Голов. Яснее ясного, к чему все идет….
— Да куда уж яснее — сказал с противоположного конца стола жилистый Камыш — перед Семигорьем были такие же расклады. И воняло тем же дерьмом, один в один…
— Именно так. И мы не можем просто молчать и смотреть, да?
Они зарычали в ответ, скорее одобрительно.
— Что предлагаешь? — тихо спросил Спрут.
— Для начала — разбиться на тройки и выходить вместе с патрулями. Они принимают всех желающих. Воспользуемся этим.
