— Слушай, Лиам. Мы с тобой давно знакомы, побывали в разных передрягах, и ты всегда прикрывал меня, так что я закрою на это глаза, понял? Забуду об этом. Дам тебе поблажку. Я уже сказал, что должно произойти, и именно так и будет. Если тебе от этого станет легче, то последнее, что мне нужно, — кучка копов и ФБР-щиков в поисках детоубийцы. Никому не нужен убийца детей на свободе. Мне это все не надо, ясно?
Джим украдкой бросает взгляд на Грега, молясь и надеясь, что этот придурок не заходил в квартиру и не видел
Грег выглядит ошеломленным и виноватым, но не соучастником. Не так, будто скрывает какую-то ложь.
— Ради всех нас, — продолжает Джим, — мальчика отпустим, как и договаривались. Он вернется целым и невредимым, и тогда мы всего лишь воры, ясно? Никаких новостей о мертвых детях. Никакой охоты за головами. Этого хотим все мы, этого хочу
Лиам недолго изучает Джима, и тот жутко хочет врезать тупому оззи по морде. Да, выбить зубы и помять красивый нос. Раздробить голову, как пиньяту, и оставить внутренности птицам.
— Ладно, — отвечает Лиам и широко и спокойно улыбается. — Ты прав. Прости. Я… меня вывело это тело и припадки парня. Я на взводе. Прости, босс.
Джим тоже улыбается, и приступ жестокости ускользает, как забытые воспоминания.
— Тогда все круто.
— Как никогда, — кивает Лиам.
Генри сидит на койке в запертой комнате.
Он снял футболку, внезапно не в состоянии терпеть ощущение ткани на коже. Его ботинки на полу, небрежно отброшенные вместе с футболкой. Воздух холодный и неподвижный; нет ни ветра, ни вентиляции. В комнате пахнет мочой. Брюки Генри и часть одеяла промокли, и вонь смешивается с терпким запахом детского пота и грязи после двух дней без душа. Он сидит, прислонившись обнаженной поясницей к холодной грубой стене, свесив ноги с края койки. Мальчик слегка раскачивается, сжимая голые локти в противоположных ладонях, прижимая руки к небольшой выпуклости живота.
— Ты думаешь, я тебя не вижу, но я вижу, — шепчет он. — Ты думаешь, я тебя не вижу, но я вижу, и еще как.
Его глаза закрыты, дыхание становится быстрым и неровным, грудь расширяется и опускается, как у испуганного животного.
Мысленным взором он видит то же, что и
Он видит их свысока, на небольшом расстоянии от того места, где они все стоят в кругу и разговаривают, ветви и листья загораживают ему обзор, но он все равно их видит. Он слышит голоса, слова нельзя разобрать, они как прерывистое бормотание ветра, смешивающееся с бумажным перезвоном листьев на дереве. Том дереве, где она прячется и наблюдает.
Генри может прочесть ее мысли, потому что она позволяет. Потому что она приветствует его и — только так, как могут мамы — берет под свою опеку. Но ее дети в опасности. В смертельной опасности.
Мальчик чувствует силу внутри нее, ослепляющую мощь разума и земли, что питает ее, она может все это контролировать.
Она и другие, подобные ей.
Те, что живут в темноте под городами, народом и вонью человечности, этим ядом.
В своей комнате, без футболки, замерзший, вонючий, голодный, измученный и напуганный, Генри видит все это.
Он знает, что вскоре последует.
Его прерывистое дыхание замедляется, сердцебиение выравнивается.
И он улыбается.
Дэйва и Мэри заставляют прочитать письмо, пока его держит один из криминалистов в латексных перчатках. Мэри бросает один взгляд на корявый почерк на вырванном из школьной тетради листе бумаги и бежит в ванную, выблевывая тот крошечный завтрак, который ей удалось съесть утром.
