Как раз 24 октября в Вену приехал Ришельё, намеревавшийся представить на рассмотрение российского императора целый ряд мер для развития новороссийских губерний: превращение Одессы и Кафы (Феодосии) в порто-франко, развитие транзита и каботажного плавания в Чёрном и Азовском морях, уменьшение таможенных пошлин, освобождение трёх южнорусских губерний от рекрутских наборов, учреждение в Одессе лицея, создание новых предприятий, увеличение банковского капитала. Всё это было педантично изложено в соответствующей записке. В сопроводительном письме Дюк писал: «Быть может, увы! это одна из последних работ, посвящённых мною России и её августейшему монарху. Но что бы Вашему Величеству ни было угодно повелеть по отношению к моей судьбе, я чувствую, что всегда останусь Вашим подданным в сердце, как был им двадцать четыре года по праву усыновления».
Кроме того, Ришельё вручил Нессельроде записку о необходимости международного соглашения, устанавливавшего полную свободу торгового мореплавания в Чёрном море. Сейчас как раз удобный момент: представители всех заинтересованных держав находятся в Вене. Нессельроде был согласен с герцогом, однако Каподистрия отговорил Александра от этого шага: да, в экономическом плане свобода мореплавания выгодна России, но в политическом такое соглашение узаконило бы вмешательство европейских держав в отношения между Россией и Турцией, что совершенно неприемлемо. Инициатива Дюка осталась без последствий.
Царь был неуловим: к 17 ноября он установил своего рода рекорд, протанцевав более трёх десятков ночей подряд, и чуть не упал в обморок, вальсируя с леди Каслри. Ришельё терпеливо ждал, пока его величество соблаговолит его принять, а пока делал то же, что и все. Он поселился у графини Софии Зичи (у которой, как говорили, был мимолётный роман с российским императором). Красавица-графиня прекрасно пела, устраивала приёмы по субботам и весьма необычные праздники. Однажды вечером в её доме состоялся бал-маскарад, на котором была разыграна партия в «живые шахматы»; наверняка идеи подавал хозяйке гость, ведь в Одессе такое уже видали. Меттерних устроил костюмированный бал в своём имении Реннвег под Веной; одни лишь государи могли появиться там в чёрном домино и без маски; прочие гости должны были носить костюм, символизирующий какую-либо часть Австрийской империи. Только там, наконец, Ришельё увиделся с Александром; баронесса дю Монте (1785—1866) передаёт их диалог в своих воспоминаниях: «Вы сильно заняты, господин де Ришельё! — Да, сир, и очень любезными масками. — Вы счастливее меня, поскольку со мной они обошлись весьма дурно...»
«Я каждый день вижу и встречаю Вашего брата, — писал маркизе де Монкальм Алексис де Ноайль, входивший во французскую делегацию. — Все здесь его любят и ищут его общества. Нет убедительных причин полагать, что он намерен поселиться во Франции и покинуть страну, которую он сделал цивилизованной. Он готов уехать во всякий день. Он хочет прощупать почву во Франции. Если бы он думал и чувствовал, как я, то не колебался бы».
Во Франции Ришельё собирался решить кое-какие финансовые дела, но, судя по письмам, отправляемым в Одессу, действительно не намеревался покидать своё поприще. Однако, как сообщает граф де Сен-При, долгожданная аудиенция у Александра прошла не очень хорошо. Разговор шёл в основном об учреждении военных поселений (царь осмотрел подобные поселения в Венгрии и был от них в восторге). Ришельё не разделял воодушевления государя, считая, что казачьих станиц вдоль южных границ достаточно для обороны рубежей, а превращать крестьян в солдат (или наоборот) значит лишь усложнять им жизнь.
День ангела великой княгини Екатерины Павловны (6 декабря) отметили роскошным пиром: столы ломились от стерлядей, устриц, трюфелей, апельсинов, ананасов, земляники, винограда; у каждого прибора стояла тарелка с вишнями, доставленными из Петербурга (говорили, что каждая ягода обошлась в рубль серебром). Артисты в национальных костюмах исполняли русские песни и пляски. Ришельё больше нечего было тут делать, но его отъезд в Париж пришлось отложить из-за печального обстоятельства: 13 декабря скончался Шарль де Линь. Оба императора присутствовали при его последних минутах; Ришельё шёл за гробом. В соборе Святого Стефана отслужили панихиду, три залпа из двадцати четырёх орудий возвестили об отправлении траурного кортежа в Каленберг. Впереди вели боевого коня, покрытого чёрным покрывалом с серебряными звёздами. В последний путь принца провожали министры, послы, вельможи и принцы крови. Вместе с Шарлем де Линём хоронили XVIII век.
