Но герцога, мысленно уже поливавшего цветы на своём одесском хуторе, ещё надо было уговорить, поэтому отставку Талейрана пока держали в секрете. Первым «парламентёром» к нему послали Жюля де Полиньяка, адъютанта Месье (младшего брата короля, Карла д’Артуа), участвовавшего в заговоре Кадудаля 1804 года и большую часть имперского периода проведшего в тюрьме. Как и следовало ожидать, он получил категорический отказ. За ним последовала череда других посредников: префект полиции Деказ, председатель палаты депутатов Ленэ... Приходил и давний друг граф де Караман; известный писатель и член Французской академии Шатобриан, дважды в день являвшийся тогда к маркизе де Монкальм, тоже присоединил свой голос к хору уговаривавших в надежде получить министерский пост и для себя. Рошешуар рассказывает, что ровесник Ришельё герцог Матье де Монморанси-Лаваль, присланный Месье, «в буквальном смысле упал перед ним на колени; молитвенно сложив ладони, он умолял его пожертвовать своими наклонностями, убеждениями, самим своим покоем ради спасения своей страны и своего короля: “Представьте, что вы на поле сражения, стали бы вы колебаться, если бы вам казалось необходимым устроить атаку и встать во главе эскадронов, несмотря на возможность погибнуть? Здесь меньше опасности, но победа станет решающей для нашей страны и никому не будет стоить жизни”». Наконец Ришельё вызвал к себе Александр, пригласил сесть с ним в карету и отвёз в Елисейский дворец. Опять же по словам Рошешуара, именно этот разговор стал решающим. «Я освобожу вас от всех обязательств по отношению ко мне при условии, что вы станете служить королю, как служили мне, — якобы сказал царь. — Станьте узами искреннего союза между нашими странами, я требую этого во имя спасения Франции».
Что можно было на это возразить? 21 сентября Ришельё дал согласие. «Он явился к нам, выйдя от короля, и трудно описать его терзания, — вспоминала его сестра Армандина. — Никогда ещё я не видела более несчастного человека. Он был готов кататься по земле, проклиная своё существование, и с ужасом взирал на груз ответственности, нависший над его головой...»
«Нет человека несчастнее меня, — писал герцог несколько дней спустя одной венской знакомой. — Они все сговорились, чтобы сделать из меня великого человека. Они вскоре выйдут из заблуждения, но они губят меня. Все приложили к этому руку, и даже сам Император, хотя и с совершенно отеческой мягкостью, подталкивает меня. Чтобы дела пошли на лад, необходимо вмешательство Провидения, ибо люди здесь бессильны». Аббату Николю он описал своё положение довольно образно: «Жребий брошен, господин аббат, я уступил приказам Короля, советам Императора и гласу народа, который, уж не знаю почему, призвал меня в правительство в самый ужасный момент. Это и заставило меня согласиться. Было бы трусостью покинуть несчастного короля в том ужасном положении, в каком он находится... Прощайте, господин аббат, молите за меня Бога. Ещё никогда мне так не требовалась его помощь... Провидение ставит человека на вершину горы, а оттуда сталкивает его вниз, и он катится по склону, не в силах остановиться. Лишь бы я не упал вместе с государством на самое дно пропасти!»
Ришельё считал, что неспособен руководить правительством, поскольку, по сути, стал совсем чужим в родной стране и ничего и никого здесь не знает. Он был уверен, что не продержится и шести недель. Но именно его непричастность к последним событиям делала его идеальной кандидатурой на пост руководителя в глазах общественности, уставшей от предателей и лицемеров, на которых клейма негде ставить. «Было редкой удачей иметь во главе правительства эмигранта — эмигранта старой закалки, уехавшего в 1789-м и вернувшегося в 1814-м, притом человека порядочного, имеющего и сердце, и разум, эмигранта-патриота за рубежом, независимого от двора, презирающего кастовую и фракционную популярность; непоколебимо бескорыстного, несомненно верного, хорошего администратора, каким только можно стать в варварской стране, скромного в отношении того, чего он не знал, но твёрдо стоящего на своём во имя законного права и здравого смысла», — писал в мемуарах герцог де Бройль, называвший Ришельё «драгоценной жемчужиной».
