Измаил защищали турки и татары, собранные из Хотина, Бендер, Аккермана и Килии — крепостей, уже взятых русскими; за повторную сдачу в плен султан грозил им смертью, поэтому они сражались с бесстрашием приговорённых. Русские перед боем исповедались и надели чистые рубашки. Они лезли по девятиаршинным лестницам из наполненного холодной водой рва на вал, а сверху на них летели камни и брёвна. Вода во рву доставала до пояса, казакам было трудно взбираться по лестницам в намокших длинных кафтанах; турецкие ятаганы с лёгкостью перерубали их пики. Офицеры первыми врывались во вражеские бастионы — и первыми же погибали, если чудом не оказывались спасены. Турки стреляли по русским из-за укрытий, те пытались отвечать, и генерал Ласси умолял их не тратить на это время, а бежать вперёд и пускать в ход штыки. Первые добежавшие оказались изрублены, что вызвало замешательство и небольшое отступление. «То наши гонят, то турки наших рубят», — вспоминал Сергей Иванович Мосолов, командовавший батальоном егерей и раненный в голову в этом бою. К восьми утра были заняты крепостные укрепления, и бой закипел на улицах и площадях. Патроны заканчивались, люди начинали уставать, однако ярость русских возрастала по мере встречи с препятствиями.
Сераскир (главнокомандующий турецкими войсками), с пистолетом в одной руке и саблей в другой, стоял во главе своих янычар, поджидая нападавших; рядом находились музыканты, которым он велел играть. Англичанин-волонтёр по имени Фот хотел взять его в плен, но сераскир застрелил его. Этот пистолетный выстрел прозвучал как боевой сигнал: русские взревели и с победным криком обрушились на турок; те больше не сопротивлялись и дали себя перебить.
Перед штурмом в приказе главнокомандующего особо указывалось: «Христиан и обезоруженных отнюдь не лишать жизни, разумея то же о всех женщинах и детях». Но в запале боя каждый думал лишь о собственной жизни, а льющаяся потоками кровь пробуждала в людях звериные инстинкты. Воздух огласился криками женщин и детей. «Несмотря на субординацию, царящую в русских войсках, ни князь Потёмкин, ни сама императрица не могли бы всей своей властью спасти жизнь хотя бы одному турку», — вспоминал потом Ланжерон.
Впрочем, в доме рядом с бастионом после обнаружили четырнадцатилетнего татарина из рода Гиреев, племянника последнего крымского хана, который преспокойно курил кальян, словно не понимая, что происходит вокруг. Только по счастливой случайности он избежал участи своих дядей и сераскира; его отослали в Петербург, и императрица приняла его очень благосклонно.
«Я увидел группу из четырёх женщин с перерезанным горлом и между ними дитя с очаровательным личиком, девочку лет десяти, искавшую спасения от ярости двух казаков, готовых её зарубить, — записал Фронсак в дневнике. — Я, не колеблясь, обхватил несчастную девочку руками, однако эти варвары и дальше хотели преследовать её. Мне стоило великого труда удержаться и не зарубить сих презренных саблей, которую я держал в руке. Я лишь прогнал их, осыпав ударами и бранью, которых они заслуживали, и с радостью обнаружил, что моя маленькая пленница не пострадала — лишь небольшой порез на лице, нанесённый, вероятно, тем же клинком, что пронзил её мать. Одновременно я увидел, что на золотом медальоне, который висел у неё на шее на золотой же цепочке, было изображение французского короля. Сие последнее обстоятельство окончательно и полностью привязало меня к ней; а она, увидев по той заботе, с какой я оберегал её от всякой опасности, что я не хочу ей зла, привыкла ко мне...»
Герцог нёс девочку на руках, перешагивая через трупы, чтобы ей не пришлось «ступать по телам своих соотечественников». Он вернулся с ней к бастиону, где Эммануил де Рибас вёл переговоры с семьюстами запёршимися там турками, продолжает рассказ Ланжерон. Увидев девочку, те возопили, требуя, чтобы её отдали им; возможно, она была высокого рождения. Фронсак долго отказывался и согласился отдать ребёнка, только когда Рибас дал ему слово, что завтра они заберут её обратно, однако ни тот ни другой девочку больше не увидели. А Шарль де Линь подобрал турецкого мальчика, окрестил и усыновил; позже он завещает ему 20 тысяч дукатов.
Байрон объединит эти разные истории в одну:
