Начиная с 1811 года центральные улицы Одессы с семи часов вечера до полуночи освещались двумя сотнями масляных фонарей, установленных в общественных местах и напротив домов, владельцы которых были согласны платить за это.
Десятого февраля 1810 года состоялось торжественное открытие городского театра, возведение которого началось весной 1805-го под надзором архитектора Франческо Фраполли по проекту француза Тома де Томона, автора ряда зданий в Петербурге, а завершилось в начале лета 1804-го благодаря усилиям Виктора Яковлевича Поджио. На театр, а также госпиталь, сооружённый за два года, он получал от казны дефицитные строительные материалы — мачтовое дерево, кровельное железо; но тратил и свои деньги, которые ему потом возместили, на осуществление собственных инициатив, например, на расширение фундаментов: много — не мало, прочнее будет. Театр открылся представлением одноактной оперы Фрелиха «Новое семейство» и водевилем «Утешенная вдова». При театре имелась певческая школа.
Здание, выдержанное в классическом стиле, было развёрнуто фасадом к морю и снабжено впечатляющей колоннадой перед главным входом. Зал, имевший форму подковы, мог вместить до восьмисот зрителей: в партере стояло 44 кресла, для благородной публики предназначались три яруса лож и амфитеатр, для прочей — галёрка. К сожалению, театр не сохранился — сгорел в 1873 году...
«Зал театра, большого здания с элегантной архитектурой, имел три ряда лож, амфитеатр, как в Парижской опере, и партер, — рассказывает неизменный Рошешуар. — Первые представления были даны польскими актёрами; вскоре прибыли итальянские и, наконец, балетная труппа[43]. Главный распорядитель императорского двора, обновляя гардероб Большого театра в Петербурге (императорские театры числились за дворцовым ведомством. —
О Марии Антуанетте вспоминал и граф Румянцев, но совершенно по другому поводу. «Император Наполеон женится на эрцгерцогине, старшей дочери императора Австрии, — сообщал он Ришельё 14 февраля 1810 года, — вот и ещё одну эрцгерцогиню, по окончании кровавой революции, судьба возвращает на трон, откуда была свергнута другая. Сей новый союз может даровать Европе ту выгоду, что утишит её опасения увидеть в скором времени возобновление войны между Францией и Австрией; будут у него, несомненно, и иные великие последствия».
Ришельё в тот момент занимали прежде всего последствия нескончаемой войны с Турцией. Зима 1809/10 года выдалась суровой, армия под командованием генерала П. И. Багратиона жила впроголодь, лазареты были полны раненых, а полк Ланжерона, стоявший в Бухаресте, прозвали «полком горячки»: пять тысяч солдат были больны. Дюку пришла в голову мысль бить врага тем же оружием, и он написал Румянцеву, что, запретив вывоз хлеба из Новороссии в Константинополь, можно вызвать там голод и подтолкнуть султана к заключению мира. Этой идеей он поделился и с друзьями.
Кочубей отреагировал на неё довольно сдержанно. «Я полностью разделяю Ваше мнение, дорогой Дюк, что не так-то просто будет принудить турок к миру силой оружия и что нужно испробовать все способы, — писал он 20 февраля. — Запрет на вывоз хлеба из наших портов наверняка возымеет действие, но его следует употребить лишь при благоприятных обстоятельствах, то есть имея положительную уверенность в том, что в Константинополе голод. Не следует полагаться в этом на представления барона Гибша[44]. Это совершенно никчёмный и в целом довольно плохо информированный человек. Он всегда подвержен нескольким влияниям — либо по глупости, либо из своих торговых интересов. Посему запрет стоит ввести лишь для нанесения главного удара, и в этом, конечно же, можно положиться на Вашу мудрость и поистине отеческую заботу Вашу о краях, вверенных Вашему попечению».
