Дьюма-Ки полностью

– Разумеется. – Он поднял контракт. В крошках от пирожного Элизабет. Стряхнул их, отдал контракт мне, наклонился вперед, зажав руки между колен, всмотрелся в меня поверх необъятной груди Элизабет.

– Если мне сделают рентген, что покажет снимок? Что пуля уменьшилась? Что она исчезла?

– Не знаю.

– Ты все еще работаешь над моим портретом?

– Да.

– Не останавливайся, мучачо. Пожалуйста, не останавливайся.

– Я и не собираюсь. Но не слишком уж надейся, хорошо?

– Постараюсь. – Тут его осенило, и, как ни странно, он высказал примерно те же опасения, что и Дарио: – Как, по-твоему, что случится, если молния ударит в «Розовую громаду», и вилла сгорит вместе с моим портретом? Как думаешь, что тогда будет со мной?

Я покачал головой. Не хотел об этом думать. У меня возникло желание спросить Уайрмана, можно ли мне подняться на чердак «Эль Паласио» и поискать одну корзину для пикника (она была КРАСНОЙ), но я решил этого не делать. В том, что она там, я не сомневался. Но не было уверенности, хочу ли я знать, что в ней находится. На Дьюма-Ки творилось что-то странное, и, похоже, я мог утверждать, что доброго и хорошего в этих странностях было мало. Мне не хотелось с ними связываться. Если их не ворошить, думал я, может, и они не почтут меня своим вниманием. Ради мира и покоя на острове я намеревался отправить большую часть написанных картин на материк. Намеревался их продать – если бы нашлись люди, которые захотели купить мои картины. Окончательное расставание с ними не вызвало бы у меня никаких эмоций. Когда я работал над ними, их соединяла со мной невидимая пуповина, но после последнего мазка они значили для меня не больше мозольных полукружий, которые я иногда счищал пемзой с больших пальцев ног, чтобы ботинки не начинали жать в конце жаркого августовского дня на какой-нибудь стройплощадке.

Я предполагал оставить только цикл «Девочка и корабль», но не потому, что испытывал к этим полотнам особую любовь. Просто я еще не закончил этот цикл, вот картины и оставались моей живой плотью. Я мог бы показать их на выставке и продать позже, но пока собирался держать там, где они сейчас и находились – в «Розовой малышке».

Когда я вернулся на виллу, никаких кораблей на горизонте уже не было, да и стремление рисовать на какое-то время пропало. Вот я и воспользовался диктофоном Уайрмана – «перенес» типовой контракт на магнитную ленту. Адвокатом я не был, но за прошлую жизнь прочитал и подписал немало юридических документов и мог понять, что контракт достаточно простой.

Вечером я отнес в «Эль Паласио» и контракт, и диктофон. Уайрман готовил ужин. Элизабет сидела в Китайской гостиной. Цапля с глазами-буравчиками (она неофициально стала домашней зверушкой) стояла на дорожке, с мрачной задумчивостью смотрела в окно. Закат наполнял комнату светом, но свет этот уже не был солнечным. В Фарфоровом городе царили разруха и запустение, статуэтки людей и животных лежали на боку, здания были сдвинуты к углам бамбукового стола, особняк с колоннами – перевернут. Элизабет сидела в кресле, по-прежнему напоминая капитана Блая и как бы спрашивая, отважусь ли я поставить все на прежние места.

– Если я пытаюсь навести какое-то подобие порядка, – заговорил у меня за спиной Уайрман, и от неожиданности я чуть не подпрыгнул, – она все сметает. Несколько статуэток сбросила на пол, и они разбились.

– Статуэтки ценные?

– Некоторые – да, но речь не о том. Когда она в здравом уме, то знает каждую. Знает и любит. А если она придет в себя и спросит, где Бо-Пип[119] или Угольщик, и мне придется ответить, что она их разбила, то потом она будет грустить весь день.

– Если она придет в себя.

– Да. Именно.

– Пожалуй, пойду домой, Уайрман.

– Собираешься порисовать?

– Есть такое желание. – Я повернулся к хаосу на столе. – Уайрман?

– Вот он я, vato.

– Почему в таком состоянии она все разваливает?

– Думаю… потому, что ее мутит от упорядоченного.

Я начал поворачиваться, но он положил руку мне на плечо.

– Я бы предпочел, чтобы ты сейчас на меня не смотрел. – По голосу чувствовалось, что он едва сдерживает слезы. – Сейчас я не в форме. Шагай к парадной двери, а потом обойди дом по двору, если хочешь возвращаться по берегу. Ты это сделаешь?