– Тебя тревожат отношения твоего парня и этой Бриджит?
– Нет! – без запинки ответила Илзе. – Он говорит, что у нее отличный голос, и ему повезло с партнершей, они теперь поют вместе уже не одну, а две песни, но она – пустышка и воображала. И он не был бы против, если б она клала в рот мятную пастилку перед тем, как, ты понимаешь, делить с ним микрофон.
Я ждал.
– Ладно, – наконец выдавила из себя Илзе.
– Ладно что?
– Ладно, я тревожусь. – Пауза. – Немножко. Потому что он с ней в автобусе каждый день и на сцене каждый вечер. А я здесь… – Еще одна, более долгая пауза. – И по телефону голос у него теперь не такой. Почти такой же… но не совсем.
– Может, ты все придумываешь?
– Да. Возможно. В любом случае, если что-то происходит – на самом деле я уверена, что ничего, что это напрасные страхи, – но если что-то все-таки есть, пусть это будет сейчас, а не потом… понимаешь, не после того, как мы…
– Да, – отозвался я. Говорила она так по-взрослому, что у меня защемило сердце. Я вспомнил, как нашел их фотографию (они стояли у дороги, обнимая друг друга) и прикоснулся к ней ампутированной правой рукой. Потом поспешил в «Розовую малышку» с Ребой, прижатой культей к правому боку. Как же давно это было. «
Девочкой была Реба, но также Илзе и… кто еще? Элизабет Истлейк?
Эта идея пришла из ниоткуда, но я подумал, что не ошибаюсь.
«Вода теперь бежит быстрее, – сказала Элизабет. – Скоро появятся пороги. Вы это чувствуете?»
Я это чувствовал.
– Папуля, ты меня слышишь?
– Да, – повторил я. – Милая, живи в мире с собой, хорошо? Не накручивай себя попусту. Мой здешний друг говорит, что в конце концов мы всегда избавляемся от наших тревог. Я склонен в это верить.
– Тебе всегда удается поднять мне настроение, – услышал я. – Вот потому я и звоню. Я люблю тебя, папуля.
– Я тоже тебя люблю.
– И сколько раз?
Как давно она задавала этот вопрос? Двенадцать лет тому назад? Пятнадцать? Значения это не имело. Ответ я помнил.
– Миллион и один под подушкой.
Потом я попрощался, положил трубку и подумал, что убью Карсона Джонса, если он причинит боль моей дочке. Мысль эта заставила меня улыбнуться. Сколько отцов думали о том же и давали такое обещание? Но из всех этих отцов, возможно, только я мог убить безответственного, обижающего дочь ухажера несколькими взмахами кисти.
Дарио Наннуцци и его партнер Джимми Йошида приехали на следующий же день. Взглянув на Йошиду, я решил, что передо мной – японо-американский Дориан Грей. Одетый в линялые прямые джинсы и еще более линялую футболку с надписью «Pon de Replay»[114], он выглядел лет на восемнадцать – когда вылезал из «ягуара» Наннуцци на подъездной дорожке моего дома. Пока же шел к дому, постарел на десять лет. А когда тепло и уважительно пожимал мою руку, я заметил морщинки у глаз и уголков рта и понял, что ему под пятьдесят.
– Рад познакомиться с вами, – сказал он. – В галерее только и говорят о вашем визите. Мэри приезжала к нам трижды, чтобы спросить, когда мы подпишем с вами контракт.
– Заходите. – Я отступил на шаг. – Мой друг, который живет на этом острове, Уайрман, уже два раза звонил, чтобы убедиться, что без него я ничего не подписал.
Наннуцци улыбнулся.
– Обманывать художников – не по нашей части, мистер Фримантл.
– Эдгар. Помните? Не хотите кофе?
– Сначала картины, – ответил Джимми Йошида. – Кофе – потом.
Я глубоко вздохнул.
– Отлично. Тогда прошу наверх.
Я набросил простыню на портрет Уайрмана (по существу, только контур с мозгом, «плавающим» в верхней трети холста), а картина с Тиной Гарибальди и Кэнди Брауном попрощалась с «Розовой малышкой» и отправилась в стенной шкаф моей спальни (где составила компанию «Друзьям-любовникам» и фигуре в красном), но все остальное я оставил. Картины выстроились вдоль двух стен и части третьей. Сорок одно полотно, включая пять вариаций «Девочки и корабля».
Когда их молчание стало невыносимым, я его нарушил:
– Спасибо, что сказали мне о ликвине. Отличная штука. Как говорят мои девочки, просто бомба.
