«Разумеется, Илзе, – подумал я. Меня окружал гул разговоров в галерее, очень уж похожий на шуршание ракушек под «Розовой громадой». Улыбка «Господи, как мило» не сползала с моего лица, но, если бы кто-нибудь дотронулся до моей спины, я бы закричал. – Именно Илзе побывала на Дьюма-Ки. И кто, как не она, углубилась в джунгли, которые начинались за «Эль Паласио»?»
При всей проницательности доктора Кеймена, не думаю, что он почувствовал, что что-то идет не так. Само собой, он провел день в дороге и был не в лучшей форме. А вот Уайрман смотрел на меня, чуть склонив голову, и хмурился. Конечно, он ведь теперь знал меня лучше, чем доктор Кеймен в период нашего более тесного общения.
– Она не забыла, что у вас уже есть кукла, – продолжал доктор Кеймен. – Но подумала, что пара будет напоминать вам об обеих дочерях. И Мелинда ее поддержала. А у меня были только Люси…
– Люси? – переспросил Уайрман, беря куклу. Ее набитые тряпками ножки болтались. Пустые глаза смотрели прямо перед собой.
– Они похожи на Люсиль Болл, или вы со мной не согласны? Я даю их некоторым пациентам, и, разумеется, они придумывают им имена. Как вы назвали свою, Эдгар?
На мгновение мороз сковал мозг и я подумал: «Ронда Робин Ракель сядь на приятеля сядь на друга сядь на гребаного СТАРИКА». Потом я подумал: «Оно было красным».
– Реба, – ответил я. – Как ту кантри-певицу.
– И она все еще у вас? – спросил Кеймен. – Илзе говорит, вы ее сохранили.
– Да, – ответил я и вспомнил, как Уайрман рассказывал о лотерее «Пауэрбол»: ты закрываешь глаза и слышишь, как выпадают выигрышные номера. Я подумал, что как раз сейчас могу их услышать. В тот вечер, когда я закончил «Смотрящего на запад Уайрмана», в «Розовую громаду» пожаловали гости, две маленькие девочки, которые хотели укрыться от грозы – утонувшие сестры-близняшки Элизабет, Тесси и Лаура Истлейк. Теперь в «Розовой громаде» вновь появятся близняшки, и почему?
Потому что нечто дало о себе знать, вот почему. Это нечто дотянулось до моей дочери и подсунуло ей такую идею. Еще один шарик с выигрышным номером выкатился из лототрона.
– Эдгар? – спросил Уайрман. – Тебе нехорошо, мучачо?
– Все в порядке. – Я растянул губы в улыбке. Мир вернулся, наплыл на меня, светлый и яркий. Я заставил себя взять куклу у Хуаниты, которая с недоумением разглядывала ее. Пришлось зажать волю в кулак, но я справился. – Спасибо вам, доктор Кеймен. Ксандер.
Он пожал плечами, раскинул руки.
– Благодарите ваших девочек, особенно Илзе.
– Поблагодарю. Кто еще хочет шампанского?
Захотели все. Я вернул куклу в коробку, дав себе два зарока.
Во-первых, ни одна из моих дочерей никогда не узнает, сколь сильно напугала меня эта чертова кукла. Во-вторых, эти две сестры (живые сестры) никогда не окажутся на Дьюма-Ки одновременно. Более того, я постараюсь, чтобы они вообще никогда больше там не появились.
Второй зарок я выполнил.
– Хорошо, Эдгар. Думаю, мы практически закончили.
Наверное, Мэри что-то заметила в моем лице, потому что рассмеялась.
– Это было так ужасно?
– Нет, – ответил я, и действительно, если и возникали какие-то проблемы, так это с ее вопросами, касающимися моей техники. Сошлись на том, что я сначала что-то видел, а потом быстро рисовал. Другой техники я не знал. Влияние? Что я мог на это ответить? Свет. В итоге все сводилось к свету, как на картинах, на которые мне нравилось смотреть, так и на картинах, которые я рисовал. Меня завораживало то, как свет играл с внешностью людей… как старался выявить, что находится внутри, вырваться наружу. Но это звучало не по-научному; на мой взгляд, это звучало просто глупо.
– Ладно, и, наконец, последнее. Сколько еще будет на выставке картин?
Мы сидели в пентхаусе Мэри в Дэвис-Айлендс, фешенебельном районе Тампы, который мне казался чуть ли не мировой столицей ар-деко. Огромная гостиная была практически пустой. Диван у одной стены, два складных стула – у противоположной. Больше ничего. Ни книг, ни телевизора. На обращенной к востоку стене (на нее падал утренний свет) висела большая картина Дэвида Хокни[138]. Мэри и я сидели по краям дивана. У нее на коленях лежал блокнот для стенографирования. Рядом, на подлокотнике, стояла пепельница. А между нами расположился большой серебристый магнитофон «Волленсек». Его изготовили лет пятьдесят тому назад, но бобины вращались бесшумно. Немецкое качество, беби.
