Картину «Девочка и корабль № 8» (последнюю из цикла, я в этом практически не сомневался) я закончил, но все-таки стоял перед ней, разглядывая в лучах заходящего солнца. Рубашку я снял. «Кость» транслировала «Copperhead Road». Над этой картиной я работал дольше, чем над любой другой (начал осознавать, что в ней слились все предыдущие), и она нервировала. Поэтому всякий раз, прервав работу, я занавешивал картину простыней. Теперь, окидывая ее, как я надеялся, беспристрастным взглядом, я осознал: нервировала – не то слово; эта картина просто ужасала. Ты словно всматривался в обезумевший разум.
И, возможно, я ее еще не доделал. Конечно, на ней нашлось бы место для красной корзинки для пикника. Я мог повесить ее на бушприт «Персе». Действительно. Почему бы нет? На этой чертовой картине хватало фигур и вещей. Всегда нашлось бы место еще для одной.
Я протянул кисть, окунул ее в краску (подошла бы и кровь), и тут зазвонил телефон. Я мог бы не реагировать (не отреагировал бы, если б находился в рисовальном трансе), но решил, что это не тот случай. Корзина для пикника была лишь мелким нюансом, одним из многих. Поэтому я положил кисть и взял трубку. Звонил Уайрман, очень взволнованный.
– Сегодня она пришла в себя, Эдгар! После полудня! Возможно, это ничего не значит, я пытаюсь не тешить себя ложными надеждами, но раньше такое уже случалось: сначала один ясный период, потом второй, третий, они сливаются, и она становится сама собой, хотя бы на время.
– Она знает, кто она? Где находится?
– Сейчас нет, но полчаса назад, где-то в половине шестого, знала и кто она, и кто я. Послушай, мучачо… она сама прикурила свою чертову сигарету!
– Я обязательно сообщу об этом министру здравоохранения США, – ответил я, но подумал, что в половине шестого мы с Джеком как раз стояли у разведенного моста. Примерно в то время, когда я почувствовал необходимость рисовать.
– Кроме сигареты ей чего-то хотелось?
– Она попросила поесть. А перед этим – подкатить ее к Фарфоровой деревне. Хотела заняться статуэтками, Эдгар! Ты помнишь, когда такое случалось в последний раз?
Я помнил. И радовался тому, что у моего друга такой счастливый взволнованный голос.
– Когда мы прибыли туда, ей уже стало хуже. Она огляделась и спросила, где Перси? Сказала, что ей нужна Перси, что Перси пора отправляться в жестянку.
Я посмотрел на мою картину. На мой корабль. Теперь он был моим, все так. Моим «Персе». Я облизнул губы, которые вдруг загрубели. Такими они были, когда я впервые пришел в себя после несчастного случая. Когда мне даже не удавалось вспомнить, кто я. Вы знаете, как это странно? Вспоминать о том, как забывал – все равно что смотреть в бесконечный коридор с зеркалами.
– Которая из них Перси?
– Если б я знал! Когда она хочет, чтобы я бросил жестянку в пруд, она всегда кладет туда статуэтку-женщину. Обычно пастушку с отбитым лицом.
– Она сказала что-нибудь еще?
– Попросила принести еду, я же тебе говорил. Томатного супа. И персиков. К тому времени она уже перестала смотреть на статуэтки, в голове у нее все спуталось.
У нее все спуталось в голове, потому что она не увидела Перси? Или «Персе»? Может… но если у нее когда-то и был фарфоровый корабль, я его никогда не видел. Я подумал (и не в первый раз), что Персе – подозрительное слово. Не вызывающее доверия. Постоянно меняющееся.
– В какой-то момент она сказала мне, что стол течет.
– Он действительно потек?
Короткая пауза. Затем он сказал, совсем невесело:
– Мы хотим посмеяться за счет Уайрмана, дорогой амиго?
– Нет, мне любопытно. Что она сказала? Только точно.
– Я тебе уже говорил. «Стол течет». Но ее статуэтки, если ты вдруг не заметил, стоят на деревянном столе, а не на водяном матрасе.
– Успокойся. Не растеряй хорошие мысли.
– Я пытаюсь, но должен сказать, ты излишне увлекся этой разговорной игрой, Эдстер.
– Не называй меня Эдстер, звучит, как коллекционный «форд». Ты принес ей суп, и она… что? Опять потеряла связь с реальностью?
– В значительной степени – да. Сбросила пару статуэток на пол. Лошадь и девушку-ковбоя. Они разбились. – Уайрман тяжело вздохнул.
– Она сказала «Стол течет» до того, как попросила принести еду, или после?
– До, после, какое это имеет значение?
– Не знаю, – честно признался я. – Так когда?
– Думаю, до. Да, до. Потом она ко всему потеряла интерес, даже забыла, что жестянку нужно в несчетный раз бросить в пруд. Я принес суп в ее любимой кружке, но Элизабет оттолкнула кружку так резко, что выплеснула суп на свою бедную руку. По-моему, она этого даже не почувствовала. Эдгар, почему ты задаешь все эти вопросы? Ты что-то знаешь? – Он кружил по комнате с прижатым к уху сотовым телефоном. Я буквально видел это.
– Ничего. Шарю в темноте, ничего больше.
– Да? И какой рукой?
Я запнулся, но мы прошли вместе долгий путь и столько пережили, что лгать я не мог, пусть правда и тянула на безумие.
– Правой.
– Хорошо. Хорошо, Эдгар. Мне бы хотелось знать, что происходит, вот и все. А
– Может, ты и прав. Как она теперь?
– Спит. А я тебе помешал. Ты работаешь.
