– Это не картина. – Я смотрел на извилистую линию.
«Нет, это попытка нарисовать картину».
Мой зад со стуком опустился на стул. Я сел не потому, что хотел; скорее, колени подогнулись и больше не держали меня. Я все смотрел на линию, потом глянул в окно. С Залива вновь перевел взгляд на линию. С линии – на Залив.
Она пыталась нарисовать горизонт. Это был ее первый рисунок.
«Да».
Я положил на колени альбом, схватил один из ее карандашей. Какой – значения не имело, лишь бы принадлежал ей. Непривычный для моих пальцев, слишком толстый. И при этом чувствовалось, что только он годится для такой работы. Я начал рисовать.
На Дьюма-Ки именно это получалось у меня лучше всего.
Я нарисовал ребенка, сидящего на детском стульчике. С перевязанной головой. Со стаканом в одной руке. Другая рука обвивала шею отца. Он был в нижней рубашке, с мыльной пеной на щеках. В отдалении – просто тень – стояла домоправительница. На этом наброске она без браслетов, потому что браслеты носила не всегда, но с платком на голове, с узлом впереди. Няня Мельда, которую Либбит воспринимала почти как мать.
Либбит?
– Да, так они ее звали. Так она называла себя. Либбит, маленькая Либбит.
– Самая маленькая, – пробормотал я и перевернул первый лист альбома. Карандаш (слишком короткий, слишком толстый, пролежавший без дела три четверти века) был идеальным инструментом, идеальным каналом связи. Он вновь начал рисовать.
Нарисовал эту маленькую девочку в комнате. На стене за ее спиной появились книжные стеллажи, и это был кабинет. Кабинет папочки. Девочка сидела за столом. С забинтованной головой. В домашнем платьице. В руке держала
(тан-даш)
карандаш. Один из цветных карандашей? Вероятно, нет (тогда – нет, еще нет), но значения это не имело. Она нашла свое призвание, свою цель, свою métier[169]. И какой же у нее от этого появился аппетит! Как же ей хотелось есть!
– Она буквально врисовала себя в этот мир, – сказал я, и тело покрылось гусиной кожей от макушки до пяток, потому что… разве я не сделал то же самое? Разве я не сделал то же самое здесь, на Дьюма-Ки?
Работу я еще не закончил. Подумал, что меня ждет долгий и изматывающий вечер, но чувствовал – я на пороге великих открытий, и испытывал при этом не страх (нет, тогда страха не было), а волнение, оставляющее во рту медный привкус.
Я наклонился и взял третий рисунок Элизабет. Четвертый. Пятый. Шестой. Двигался вперед все с большей и большей скоростью. Иногда останавливался, чтобы рисовать, но в основном такой необходимости не было. Картины возникали у меня в голове, и причина, по которой я не переносил их на бумагу, не составляла тайны: Элизабет уже сделала это, давным-давно, когда пришла в себя после несчастного случая, едва не оборвавшего ее жизнь.
В счастливые дни, до того, как Новин заговорила.
Во время моего интервью Мэри Айр спросила: «Открыть для себя в среднем возрасте способность рисовать на уровне лучших художников – все равно что получить в подарок ключи от скоростного автомобиля?» Я ответил: «Да, что-то вроде этого». Потом она сравнила обретение таланта с получением ключей от полностью обставленного дома. Даже особняка. Я с ней согласился. А если бы она продолжила? Вместо особняка предложила бы получение по наследству миллиона акций компании «Майкрософт» или статус правителя какого-нибудь богатого нефтью (и мирного) эмирата на Ближнем Востоке? Я бы опять ответил: да, конечно, именно так – чтобы успокоить Мэри. Потому что вопросы эти касались прежде всего ее самой. Я видел жгучее желание в ее глазах, когда она их задавала. Это были глаза маленькой девочки, знающей, что максимум, который она может выжать из мечты о трапеции под куполом цирка, – это попасть на дневное воскресное представление. Мэри была художественным критиком, а многие критики, лишенные призвания делать то, о чем пишут, в своем разочаровании становятся желчными, завистливыми и злобными. В этом я Мэри упрекнуть не мог. Мэри любила и художников, и созданные ими произведения искусства. Она пила виски большими стаканами и хотела знать, каково это, когда Динь-Динь, появившаяся из ниоткуда, хлопает тебя по плечу, и ты обнаруживаешь в себе (хотя тебе уже за пятьдесят) способность полетать на фоне луны. Эти ощущения не шли ни в какое сравнение с обретением скоростного автомобиля или полностью обставленного дома, но я сказал Мэри, что это одно и то же. По одной причине: невозможно объяснить кому-либо, каково это на самом деле. Ты можешь только говорить об этом, пока тебя не устанут слушать, и не придет время ложиться спать.
Но Элизабет знала каково.
На это указывали ее рисунки, ее картины.
Все равно что немому дать язык. И даже больше. Лучше. Все равно что получить назад память, а для человека, если на то пошло, память – это все. Память – это индивидуальность. Память – это
