–
– Это я, Элизабет, – откликнулся я, возвращая статуэтку на столик.
– Эдмунд? Или Эдгар, или как там вас зовут?
– Точно. – Я вернулся в гостиную.
– Вы выполнили мою просьбу?
– Да, мэм, не извольте беспокоиться.
– Я уже поела?
– Да.
– Очень хорошо. – Она вздохнула.
– Хотите чего-нибудь еще? Я, безусловно, могу…
– Нет, благодарю, дорогой. Я уверена, поезд скоро прибудет, а вы знаете, я не люблю путешествовать на полный желудок. Всегда приходится садиться на одно из задних сидений, а с набитым желудком у меня разыграется железнодорожная болезнь. Вы не видели мою жестянку, жестянку из-под «Суит Оуэн»?
– Кажется, она на кухне. Принести?
– Не в такой дождливый день. Я хотела попросить вас бросить ее в пруд, пруд бы для этого подошел, но передумала. В такой дождливый день в этом нет необходимости. Не знает милосердье принужденья, вы помните. Оно струится, как тихий дождь.
– С небес, – вставил я.
– Да, да. – Элизабет отмахнулась, словно говоря, что вот это как раз значения и не имеет.
– Почему вы не расставляете статуэтки, Элизабет? Сегодня они все перемешались.
Она бросила взгляд на стол, потом на окно, в тот самый момент, когда особенно сильный порыв ветра плеснул в него дождем.
– На хрен, – услышал я в ответ. – У меня в голове все на хрен перемешалось, – а потом добавила с неожиданной для меня злобой: – Они все умерли и оставили меня
Если вульгарность ее речи у кого-то и не вызывала неприятия, так это у меня. Я очень хорошо ее понимал. Возможно, милосердие не знает принужденья, миллионы живут и умирают с этой идеей, но… но нам свойственно такое состояние, как ожидание смерти. Да, свойственно.
– Не следовало ему этого брать, но он не знал, – добавила Элизабет.
– Брать что? – спросил я.
– Этого, – доходчиво объяснила она и кивнула. – Я хочу в поезд. Хочу выбраться отсюда до того, как придет большой мальчик.
После этого мы оба замолчали. Элизабет закрыла глаза и вроде бы заснула в инвалидном кресле.
Чтобы чем-то себя занять, я поднялся со стула, который хорошо смотрелся бы в джентльменском клубе, и подошел к столу. Поднял фарфоровые фигурки мальчика и девочки, посмотрел, отставил в сторону. Рассеянно почесал руку, которой не было, продолжая разглядывать художественный беспорядок. Статуэток на полированной деревянной поверхности было точно больше сотни, а может – и двух. Я обратил внимание на фарфоровую женщину со старомодным чепцом на голове (чепец молочницы, подумалось мне), но брать не стал. Во-первых, головной убор не тот, во-вторых, женщина слишком молода. Нашел другую женщину, с длинными крашеными волосами, и вот она устроила меня в большей степени. Да, волосы чуть длиннее и чуть темнее, но…
Нет, не темнее и не длиннее, потому что Пэм ходила в салон красоты, известный так же как Фонтан юности кризиса среднего возраста.
Я держал статуэтку в руке, сожалея, что у меня нет дома, куда бы ее поселить, и книги, которую она могла бы почитать.
Попытался переложить статуэтку в правую руку (совершенно естественное желание, потому что моя правая рука была на положенном месте, я ее чувствовал), и статуэтка с громким стуком упала на стол. Не разбилась, но Элизабет открыла глаза.
– Дик! Это поезд? Уже был свисток? Объявляли посадку?
– Пока нет, – ответил я. – Поспите еще немного.
– Ты это найдешь на лестничной площадке второго этажа, – сказала она, будто я ее о чем-то спрашивал, и опять закрыла глаза. – Скажи мне, когда подойдет поезд. Меня тошнит от этой станции. И остерегайся большого мальчика. Этот мандализ может быть где угодно.
– Будьте уверены, – ответил я. Правая рука ужасно зудела. Я потянулся к заднему карману, надеясь, что найду там блокнот. Не нашел. Я оставил его в кухне «Розовой громады». От одной кухни мысль перескочила к другой, уже в Паласио. На столике, куда я поставил жестянку из-под печенья, лежал блокнот. Я поспешил на кухню, схватил блокнот, зажал в зубах и чуть ли не бегом вернулся в Китайскую гостиную, на ходу доставая из нагрудного кармана шариковую ручку. Сел на стул с высокой спинкой и стал быстро зарисовывать фарфоровую статуэтку под дробь бьющего в окна дождя. Элизабет спала по другую сторону стола, чуть наклонившись вперед, с приоткрытым ртом. Гонимые ветром тени пальм метались по стенам, словно летучие мыши.
Много времени на это не ушло, но, рисуя, я понял: я выдавливал зуд через шарик ручки, заливал им страницу. Рисовал я фарфоровую статуэтку, но при этом и Пэм. Нарисованная женщина была моей бывшей женой, но при этом и фарфоровой статуэткой. Волосы она теперь носила длиннее, чем при нашей последней встрече, они рассыпались по плечам. И она сидела в
(ДРУГЕ, СТАРИКЕ)
