Дюна полностью

— Ничуть. Мое директорское кресло в АОПТ обязывает меня к безупречно строгой отчетности. А про себя барон подумал: Пускай выдвинет против меня ложное обвинение и раструбит об этом повсюду. Я смогу с видом мученика говорить всем: «Смотрите, люди! Меня оболгали!» А потом пусть обвиняет меня в чем угодно. Великие Дома не поверят нападкам обвинителя, который однажды оказался клеветником.

— Без сомнения, ваши книги окажутся безупречными, — пробормотал граф.

— Отчего Император так заинтересован в гибели всех вольнаибов? — спросил барон.

— Вы, похоже, хотите переменить тему разговора? — граф дернул плечами. — Этого хотят сардукары, а вовсе не Император. Им нужно кого-то убивать, чтобы не терять навыков… и они терпеть не могут бросать начатое дело.

Он что, хочет напугать меня, напоминая о кровожадных убийцах, на которых он опирается?

— Убийство в какой-то мере всегда было ремеслом, — сказал барон. — Но ведь должен же быть и предел. Кому-то ведь надо собирать пряности?

Граф хохотнул, словно пролаял:

— Вы всерьез рассчитываете обуздать вольнаибов?

— Их всегда было не слишком много, чтобы говорить об этом всерьез, — сказал барон. — Но бесконечные убийства растревожили остальное население. Мы дошли до точки, когда я вынужден предложить другое решение аракианской проблемы, дорогой мой Фенринг. И я должен напомнить, что мои идеи всегда заслуживали уважения Императора.

— Н-да?

— Видите ли, граф, моя новая идея касается Императорской планеты-тюрьмы, Сальюзы Секунды.

Граф сверкнул на него глазами:

— Какую связь вы углядели между Аракисом и Сальюзой Секундой?

Барон увидел настороженный взгляд Фенринга и ответил:

— Пока никакой.

— Пока?

— Вы не можете не признать, что мы могли бы значительно пополнить Аракис рабочей силой, превратив его в планету-тюрьму.

— Вы предвидите увеличение числа заключенных?

— Начались такие беспорядки, — оправдываясь, сказал барон, — мне пришлось проявить некоторую жестокость. В конце концов, вы-то знаете, сколько мне пришлось выложить этой проклятой Гильдии, чтобы доставить на Аракис наши объединенные силы. Деньги должны ведь откуда-то и поступать.

— Я надеюсь, вы не рискнете превратить Аракис в планету-тюрьму без позволения Императора, барон.

— Разумеется, нет, — ответил тот, удивляясь внезапному холоду в голосе графа.

— И еще одно. Нам стало известно, что ментат герцога Лето, Суфир Хайват, вовсе не убит, а работает на вас.

— Я не мог позволить себе такое расточительство — бросаться ментатами.

— Вы обманули командира сардукаров — сказали ему, что Хайват погиб.

— О, всего лишь невинная ложь, дорогой мой граф. У меня не хватило бы сил переспорить вашего вояку.

— Хайват и есть тот самый предатель?

— Избави, нет! Предатель — фальшивый доктор, — барон отер пот с шеи. — Вы должны меня понять, Фенринг. Я остался без ментата. Вы знаете это. Мне никогда еще не приходилось оказываться в таком положении. Ужасно неудобно!

— Как вам удалось склонить Хайвата на свою сторону?

— Его герцог погиб, — и барон выдавил из себя улыбку. — Не стоит бояться этого ментата, дорогой мой граф. В его тело внедрен, медленно действующий яд. А в пищу мы добавляем противоядие. Не будет противоядия — яд сработает, и через несколько дней он умрет.

— Убрать противоядие, — приказал граф.

— Но он пока нам полезен!

— Он знает слишком много того, чего живому человеку знать не положено.

— Вы говорили, что Император не боится разоблачений.

— Бросьте со мной шутки шутить, барон!

— Когда я увижу приказ, скрепленный Императорской печатью, я ему подчинюсь. Но исполнять ваши прихоти я не собираюсь.

— Вы считаете, это прихоть?

— А чем еще это может быть? Император тоже в определенной мере обязан мне, Фенринг. Ведь я избавил его от беспокойного герцога.

— С помощью нескольких сардукаров.

— Где бы Император нашел Дом, который обеспечил бы его сардукаров своими мундирами, чтобы никто не заметил в этом деле его руку?

— Император задавал себе подобный вопрос, барон. Но он расставлял акценты чуть по-другому.

Барон изучал лицо Фенринга: мышцы вокруг рта напряжены, предельное внимание.

— Ах, вот как! Я-то думал, Император не собирается застигнуть меня врасплох.

— Он надеется, что в этом не будет необходимости.

— Император не может думать, что я способен на предательство! — воскликнул барон, изобразив в голосе гнев и горечь. Пусть обвинит меня в этом! Тогда, захватывая место на троне, я смогу бить себя в грудь и жаловаться, что меня оболгали!

Голос графа прозвучал сухо и равнодушно:

— Император доверяет собственным чувствам.